– После всей этой заварушки с Левицким опять чувствую себя читером. Никто не вышел сухим из воды, ведь так? Но я отделался синяками и идиотским бедламом.
– Это же хорошо.
– Это неправильно, Нура.
– И ты решил самолично наказать себя?
Они замерли в холле пятого этажа, где располагалась комната Кати. Даня потупил взгляд в пол, ощущая тревогу, которая подобралась совсем близко. Словно он наблюдает за неизбежным крушением, которое сам же затеял.
– Я первую неделю думала, что ты умер. С общаги съехал, на связь не выходишь, телефона брата у меня нет. Потом Катя увидела тебя у метро, мягко говоря, нетрезвого. Потом еще неделя молчания…
– Извини, – перебил Даня, – я хотел написать, правда! Но потом этот рехаб чертов. Кто знал, что я там окажусь?
– Я, – тихо ответила она, глядя, как мрачнеет Даня. – Я знала. Кое-как достала номер брата и слила тебя. Рассказала, что опять юзаешь. – Она равнодушно пожала плечами. – Так что если в рехабе тебе было плохо, то прости. Потому что мне тоже было плохо.
Даня посмотрел на Нуру так, будто видел ее впервые. Черная фигура легко катила чемодан, и только плотно сжатый кулак выдавал в ней давнюю знакомую.
Обида толкала окликнуть, рассказать обо всем, что творилось, обвинить и заставить сожалеть. Но он прикусил язык, боясь превратить извинения в игру «Кому было больнее». Он дождался, пока щелкнет дверной замок, и, зажав локтем рот, заорал. Злость клокотала, выбиралась наружу резкими и короткими ударами. Шрамы на плече щедро дарили фантомные боли. Эхо лестничного пролета разносило сдавленные вопли по этажам.
Психолог, к которому ходила Катя, рекомендовал украшать жизнь подбадривающими цитатами, много гулять и чаще говорить о своих чувствах.
«Красота в глазах смотрящего» – первая и последняя фраза, что Катя наклеила. Она висела на окне, вид из которого раньше казался прекрасным, а сейчас вызывал лишь раздражение. С декабря все выглядело уродливым, жутким и пугающим, даже Москва. Самое скверное, что Катя помнила столицу другой: красивой, уютной, украшенной гирляндами. Такой она была из окон его машины. И это стало самым подлым из всего, что Саша оставил на память.
В углах комнаты и вдоль стен крохотными монстрами притаились комки из волос, пыли и мелкого мусора. На спинках стульев висела одежда и пара полотенец. Подоконник был переоборудован в захламленный стол, где хранились учебники, макбук, конспекты и косметичка с заляпанным зеркалом. Постельное белье, неряшливо свернутое, превращало кровать в хлопковую гору. Вторая кровать выполняла функции открытого шкафа и гладильной доски одновременно. Стол был заставлен грязными кружками и тарелками, на которых тоскливо сбились в кучку хлебные крошки.
Катя схватила ворох одежды с кровати-гладилки и запихнула его на полку в шкаф. Тот жалобно застонал, извергая одежду на пол.
– Твою… – не договорив, она зашвырнула все под кровать, где уже хранились коробки, пакет с пакетами и несколько банок, оставшихся еще от Нуры.
Освободив койку, Катя ринулась к столу, пытаясь собрать из множества кружек и стаканов башню. Эту башню ей предстояло помыть впервые за неделю. Обычно она пользовалась чашкой один-два дня, а потом, забыв про нее, хваталась за новую. Каким-то странным образом все они в конце концов оказывались на столе. Когда же чистых кружек не оставалось, приходилось мыть посуду.
– Боже! Надо выкинуть все и пить из термостакана.
Она быстро складывала их, стараясь не думать о запахе и липкости на кончиках пальцев. Но не успела Катя прижать к толстовке стеклянный небоскреб, как в комнату вошла Нура. Обвела изумленным взглядом обстановку и распахнула рот, ужаснувшись:
– У тебя тряпка есть? Помою полы.
– Под кроватью. Любое черное, – отмахнулась Катя, юркнув на кухню.
Запомнить студенческий трафик на кухне не так сложно, если поставить цель избегать скопления народа. Катя старалась реже выходить из комнаты, всегда запирала дверь на два замка и оставляла ключ в скважине. Выбиралась в мир только по необходимости, но всегда с насмешливой улыбкой и грустным макияжем.
На кухне было пусто. Только бесшумно летали мошки, поселившиеся здесь с неделю как. Катя подошла к раковине, свалила посуду на металлическое дно и схватила чью-то забытую губку. Вместо моющего средства было общее хозяйственное мыло. Этот кусок напоминал осколок кирпича с глубокой лункой в центре. Мыла Катя долго и свирепо. Сперва стенки внутри, потом снаружи, а после с остервенением терла запястья и пальцы. За новую кружку бралась, лишь когда кожа начинала полыхать. И так по кругу. К концу на столешнице стояла чистейшая посуда, а руки были красными, зудели и заусенцы кровоточили. Но внутри звучали тихие переливы успокоения.