Он дрогнул, желая добавить что-то колкое: традиция задирать сестру жгла язык. Но с тех пор, как Нура вернулась, смех над ней казался чем-то несправедливым. Некоторое время Ибрагиму пришлось списывать внезапную нежность на давнюю тоску. И все же спустя несколько месяцев беспрерывных споров и постоянно пропадающих йогуртов пришлось признать: что-то изменилось. И это изменение вызывало боль в груди и жжение в глазах.
Ибрагим свел брови и с вызовом глянул на сестру. Нура расправила плечи и, чуть задрав нос, посмотрела в ответ.
– Чубарук. – Он ласково потрепал макушку. – Волосы спрячь.
Нура мягко улыбнулась, убирая выбившиеся пряди, и вернулась к счету звезд.
– Ты блаженная после Москвы стала, в курсе?
– Ибра, может, тебе жениться?
Он ахнул, хватаясь за сердце, из-за чего Нура тихо рассмеялась:
– Тогда у тебя не будет времени приставать ко мне и контролировать.
– Тетю тоже замуж отправишь?
– Да, за Самрата из овощного. Он про нее спрашивал.
Ибрагим мельком взглянул на сестру и усмехнулся:
– Жаль, конечно, этого добряка…
Какое-то время они молча смотрели на небо, слушая шум ветра и развязный разговор двух бездомных, которые никак не могли понять, кто кого уважает больше. В конце концов пьянчуги подрались, распугав голубей.
– Ты знала, что, приземлившись, ласточка больше не взлетит?
– Вообще-то это миф, – усмехаясь, перебила Нура.
– На, – он протянул тонкую пачку купюр, – не говори, что я дал.
Нура оцепенела. Уставилась на раскрытую ладонь, не понимая, что делать. Ибрагим тряхнул деньгами, понижая голос, чтобы звучать строже:
– Бери, пока не передумал! И окна закрой. Холодно.
– Тапок в пол, Длинный! Едем, не грустим. – Катя нажала на центр руля, и машина издала резкий звук клаксона. – Куда ты лезешь? У нас главная. Линзы протри, дядя!
Парень раздраженно закрыл окно, в которое, размахивая руками, кричала Катя.
– Мы успеваем. Успокойся.
– Какой успеваем? Еще парковку искать! – Она вновь нажала на клаксон, жестикулируя. – Давай уже, тупоголовый живоглот.
До вокзала оставалось чуть больше километра, а до прибытия поезда чуть меньше пятнадцати минут. Кате казалось самым важным – встретить подругу на перроне, когда та еще будет выглядывать в окно. Она встала раньше обычного, выпила кофе, нацепила розовую толстовку и всю дорогу напоминала Дане о последствиях опоздания. Даня же слушал ее вполуха, думая только о том, что скажет Нуре.
С их последней встречи прошло четыре месяца. И все это время он ощущал себя читером в видеоигре. Ведь когда жизни одних рушились или уже были в руинах, его – оставалась прежней. Только на лице появилось немного синяков. И это осознание почему-то отравляло его.
Поначалу он гасил чувство вины, стараясь облегчить последствия для девочек. Делал все, чтобы помочь им, словно извиняясь за то, что уцелел. То просил отца помочь сохранить бюджетное место для Нуры, то брал деньги у брата, чтобы оплатить юриста для Жени, то всюду возил Катю, которая больше не спускалась в метро, ведь там всегда кто-то ненароком касался ее. На какое-то время, совсем короткое, Дане стало легче. И все же, когда бюджета лишилась не только Нура, но и Женя, а Катя на неделю исчезла из города, к вине прибавился еще и стыд.
Эти чувства были рядом всегда. Они душили, затыкали уши писком, а глаза застилали слезами. Ему неимоверно требовался код, который поможет пройти эту миссию. И потому Даня нашел контакт старого поставщика, оставил группы, перестал отвечать на сообщения, а после отправился в реабилитационный центр.
Рехаб оказался самым сложным уровнем – схваткой с боссом. Первые десять дней он не выходил из комнаты, скандалил, бойкотировал, отказываясь от лечения. Потом попытался сбежать, но санитары и охранники, пропуская все угрозы мимо ушей, затолкали его в палату. С тех пор он был под круглосуточным надзором, а по ночам оказывался пристегнутым к кровати. На одиннадцатый день Даня спровоцировал драку с недавним барыгой – Аптекарем. Тем вечером у Дани на плече появились частые полоски, оставленные тонким ремнем. Все было как в самых отвратительных социальных драмах ровно до тех пор, пока Даня не перестал сопротивляться. К двадцать восьмому дню он был совершенно чист и пуст.
Вернувшись в Москву, долго не включал телефон, не выходил на улицу и избегал интернета. Но когда его отец – обычно холодный и крайне молчаливый – организовал пресс-конференцию, Даниилу пришлось-таки выйти из убежища.
Он сидел за столом в отвратительно тесном пиджаке и тугом галстуке. Руки держал на столе, собрав пальцы в замок, – именно так, как и велел отец. Даня смотрел не прямо, а сквозь два десятка камер. Не улыбался и не скалился, не хмурился, не щурился, не кривлялся, не смеялся, даже не супился… Он соблюдал все «не», что ему наказали. Пока отец без конца высказывал сожаления пострадавшим и их родителям, грозясь бросить все силы, чтобы виновные «ответили перед законом», Даниил, слушая его, сдерживал слезы, парализованный стыдом. Этот стыд до сих пор его не отпускал.
– Ты ей что-нибудь рассказывала? – сворачивая на парковку, безэмоционально спросил он.