– Просто когда ты внутри, в отношениях, то не замечаешь красных флагов. Или игнорируешь их.
– А ты себя винишь за это? – спрашивала вторая ведущая. – За чувства к Саше? За неосторожность, может?
– Зачем? Это уже сделали сотни хейтеров. Я себя за все простила, потому что у меня была причина – влюбленность. И я правда верила, что он тот самый, особенный…
– А сейчас?
– Выступаю свидетельницей против и жду результатов суда. А ты? Чем для тебя кончилась история с Левицким?
– М-м, прежде всего потерей себя и депрессией. – Паузу заполонил безмолвный шум студии. – Рада, что сменили ректора и что его отпрыска посадят. В остальном кажется, что жизнь разделилась на «до» и «после». Какое это «после», я пока только пытаюсь понять.
Зазвучал джингл, знаменующий финал. Он постепенно стихал, оставаясь мелодичным фоном для ведущих:
– Последнее слушание по делу Левицкого пройдет пятнадцатого апреля. Сейчас ему предъявлены обвинения по статьям о сексуализированном насилии, шантаже, непредумышленном убийстве и взятке в особо крупном размере.
– Обновление по делу вы найдете в социальных сетях «Подкаста присяжных». А мы наконец-то завершаем сезон «Кто убил Марка?». С вами были Катя Майорова…
– И Женя Гладышева. Помните: зло не дремлет.
На столе стыл кофе, налитый скорее для алиби. Потому что сидеть на кухне без дела приравнивалось к преступлению. Сквозняк, гуляющий по квартире, рассеивал пар от кружки и остужал Нуру. Голова ее напоминала закипающий чайник, который забыли на плите. Согнувшись над калькулятором, она пыталась понять: сколько нужно денег на поездку в Москву, а самое главное – где взять эти самые деньги.
До подачи документов оставалось всего три месяца. Этого времени казалось слишком много и вместе с тем невероятно мало. Нура теребила украшения на руках и краснела каждый день, когда приходила на кухню. Словно по команде в этот момент к столу стекалась вся семья, превращая обычное чаепитие в агитацию семейного образа жизни Апшеронска.
Вот и сейчас тетя Сусанна размахивала кухонным полотенцем, грозясь ненароком шлепнуть племянницу. Мама оскорбленно молчала, презрительно фыркая время от времени. Дедушка смотрел телевизор, который без конца настраивал Карим – младший брат.
– Юсуф как живет? Альхамдулиллах! Смотри, Амина расцвела, как цветочек стала: красавица, стройная, улыбчивая такая… А ты? Вечно смурная ходишь, побитая, как овца без пастуха! – Тяжелая рука тети швырнула на стол ложку, которой размешивала сахар. – Нура, мнение со своего лица убери.
– Не могу.
– Буба, – взвизгнула тетя, – что она говорит?
Дедушка равнодушно оглядел женщин, отпивая из супницы чифирь, и устало скомандовал:
– Каримчик, громче сделай. Не слышно ничего.
– Зурна тебе, а не деньги. Поняла? – набросилась вновь тетя.
– Альхамдулиллах, в должницах не буду.
Сусанна всплеснула пухлыми руками, задыхаясь в немом упреке. На таких сборах она всегда была самой активной и требовательной. Казалось, что даже красный халат с тюркским орнаментом служил для устрашения противницы, которая всегда была одна – Нура. Сусанна поднялась, расправила пеструю ткань на круглом животе и возмущенно сказала:
– Урус хьанвай.
Телевизор смолк. Карим слез с табурета и боязливо прижался к холодильнику. Дедушка обескураженно замер, а мама цокнула, отворачиваясь от покрасневшей Нуры. Та же со злобой поднялась с места, чуть не опрокинув стул, и в три шага оказалась у распахнутой двери:
– Э, обрусела! Что делать теперь? Замуж точно не возьмут такую.
Едва она шагнула в коридор, как в спину полетели возгласы и причитания. Взаимные обиды находили выход в таких коротких перепалках. И несмотря на их постоянство, привыкнуть к этому не получалось, да и не хотелось. Нура юркнула на балкон, где распахнула все окна и уставилась в небо.
Закат окрашивал пушистые облака в розовый, голубой и фиолетовый. Их легкость раздражала и казалась неуместной. Нуре хотелось заорать или что-то сломать, но все, что у нее было, – лепешка и стайка птиц под окнами. Схватив зачерствевший лаваш, она принялась крошить его. Щебет, рассекающий воздух, мгновенно стал громче. Внизу уже собрались голуби и воробьи, которые прозорливо хватали крошки на лету.
Она скормила добрую часть хлеба. На фоне заката парящие ласточки превращались в черные запятые. Вместе с опустошением, которое по обыкновению накатывало после ссор, приходили вина и бессилие. Тогда Нура замолкала, наблюдая, как гаснет солнце. Как ночь накидывает на светлое небо черный платок со множеством крохотных дыр, из которых сквозит свет. Звезды безразлично сияли, напоминая россыпь стразов на юбке тети Сусанны.
– Пустишь? – Ибрагим пробубнил что-то на лезгинском, застегнул мастерку и встал рядом. – Замерзнешь.