— А, спаситель Приозерья. Мои так называемые ошибки едете исправлять? Посмотрим, посмотрим.
Михаилу Сергеевичу хотелось поговорить с Барановым, расспросить о районе, о людях, выслушать советы. Но после такой встречи это желание пропало. Он сдержанно ответил Баранову:
— Ну зачем вы так, я же у вас не вотчину отобрал…
Заградин сказал ему о Баранове:
— Мы долго приглядывались к нему. Решать не спешили. Многие о нем отзывались как о волевом, сильном работнике с твердой рукой… Но когда я присмотрелся к нему и к делам в районе тщательнее, — стало ясно, что это далеко не так. Вместо воли — любование своими правами, вместо настоящей организаторской работы — шум и треск, показная сторона, вместо делового разговора с людьми — властный окрик этаким руководящим басом… Конечно, таких «экземпляров» у нас не много, но и не мало. Да, да, не мало, и бороться с ними не легко, потому что кое-кому такой стиль руководства нравится и кажется единственно возможным…
Машина вырвалась из лесного коридора и остановилась на опушке. Костя выпрыгнул из кабины.
— Один момент, капот чуток открою, а то температура под сто.
Михаил Сергеевич тоже вышел, встал на пригорок около дороги и огляделся.
Сосновый бор стоял плотной стеной. Он словно не решился спускаться и остановился на самой кромке взгорья, послав на разведку ельник и кустарники. Михаил Сергеевич невольно залюбовался картиной зимней ночи. Залитые трепетным лунным светом поля и перелески, причудливые нагромождения облаков, торопливо проплывающие по небу, а вдали, по всей равнине, золотые мерцающие блестки — огни деревень. Чем-то бесконечно родным и до слез волнующим пахнуло на Курганова.
Он долго еще стоял на взгорье, наслаждаясь холодной тишиной ночи…
Когда они тронулись вновь, Костя, поняв настроение Курганова, увлеченно стал рассказывать о районе, о его лесах, рощах, приречных местах. Бубенцов любил свое родное Приозерье. По его словам, реки здесь огромные, чудо-реки, леса — непроходимые, луга — с такими травами, что коса не берет…
— А вы, Михаил Сергеевич, на Бел-камень ездили?
— Нет, еще не ездил. А что?
— Ну как же. Это прямо-таки командный пункт. Весь район с него будто на ладони.
— Да, я слышал. Надо как-нибудь собраться. А сейчас расскажите-ка мне о Березовке, куда мы едем. Что за колхоз, что за люди там, чем дышат, как живут?
Костя беспокойно поерзал на сиденье, потом со вздохом проговорил:
— Вот этого, товарищ Курганов, я, пожалуй, сделать не смогу. В Березовку еду всего второй раз. Не любил ее товарищ Баранов. Ну, не любил, и все. Как один раз съездили, так и все, шабаш.
— Почему же?
— Председатель, говорит, там бирюк, и люди бирюки. Это, говорит, не колхоз, а пародия.
— Пародия? Вот как, — удивился Курганов. — Ну что ж, посмотрим.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
…«Ну, так с чего же начнем наш разговор?» — Курганов обратился с этим вопросом к колхозникам, когда, сняв пальто и ушанку, пробрался к столу. Он сел на лавку между Бедой и шустрым пареньком лет шестнадцати, который с озабоченным видом сидел за столом, держа наготове раскрытую тетрадь и карандаш. Михаил Сергеевич зябко повел плечами, потер руки и пристально посмотрел на сидевших людей. Пожилая женщина молча встала с задней лавки и вышла в сени. Скоро она вернулась с синим эмалированным чайником и такого же цвета кружкой. Из носа чайника вился парок.
— Вы замерзли, видно. Погрейтесь.
— Вот за это спасибо. Большое спасибо. Это очень хорошо с мороза-то.
Курганов налил в кружку чай и осторожно, маленькими глотками начал пить. Желтоватая горячая жидкость, приятно обжигала губы, согревала кровь.
— Оно, конечно, греться сподручнее бы чайком другого рода, да ведь туговато у нас. А может, Фомич, раскошелишься для такого гостя? Ведь замерз человек. — Говоривший колхозник в зеленой, вылинявшей гимнастерке, с целой планкой орденских ленточек, чуть виновато посматривал на Беду и левой рукой (правой у него не было, а пустой рукав был аккуратно заткнут за пояс) сворачивал цигарку.
Курганов, услышав его, хотел ответить резко, но, взглянув на говорившего, понял, что сказано это было от всего сердца, и теплое, какое-то щемящее чувство к людям, с надеждой глядевшим на него, остановило готовые сорваться с губ Михаила Сергеевича резкие слова.
— Понимаю, о каком чае вы говорите, товарищ. Но он нам сейчас не подходит. Так что спасибо.
— Да я так, чтобы вы согрелись, — смущенно пробормотал колхозник.
— Того чаю мы с вами выпьем в другой раз, ну, например, когда закончим сельскохозяйственный год. Идет?
Мужики вразнобой зашумели:
— Долгонько ждать.
— Пока солнце взойдет, роса очи выест.
В это время раздался глуховатый басок Беды:
— Кто хочет что-либо сказать товарищу Курганову, нашему первому секретарю? — Беда пристально оглядел собравшихся, спросил еще раз, затем, озабоченно вздохнув, махнул рукой. — Значит, начинать мне? Так я понимаю?
— Да, да, Фомич. Обрисуй положение, — раздались голоса.
