— Вот заладили: риск, риск. — И Морозов с досадой махнул рукой. Повернувшись к Курганову, он со вздохом закончил: — Вот так уж который раз толкуем.
Курганов, однако, не стал больше продолжать спор и начал расспрашивать Морозова о других делах. Василий Васильевич отвечал на его вопросы, а сам по-прежнему пытливо изучал Курганова. «Вишь какой — сам говорит мало, а все спрашивает да слушает», — подумал он.
И вдруг вопрос, неожиданный и резкий, заставивший Василия Васильевича насторожиться:
— А правда, что вы отказали соседям в размоле зерна на своей мельнице? И луга по левобережью у них забрали — это как?
— Скосили, чтобы зря не пропадали. У них и скота-то три или четыре десятка голов. Много ли им сена-то надо? — с усмешкой проговорил Морозов.
— Не об этом речь. Разговор идет о другом. Живете в колхозах, а поступаете, как единоличники.
— А что я говорил тебе, товарищ Морозов? То же самое и говорил. Именно. — Голос раздался у самых дверей. Там стоял Беда и слушал разговор.
Он сначала терпеливо ждал в приемной, а потом пошел прямо в кабинет, заявив ужаснувшейся Вере, что дело у него неотложное и он не может ждать, пока там выговорится Морозов.
— Входите, входите и садитесь, товарищ Беда, — пригласил Курганов, показывая на стул рядом с Морозовым.
Макар Фомич, воспользовавшись наступившей паузой, проговорил:
— Не по-соседски поступает Василий Васильевич, это вы очень верно подметили, товарищ секретарь.
Беда говорил мрачно, со вздохом, но без особой заинтересованности. Его беспокоило не то, что было, а то, что будет. Курганову же надо было знакомиться с людьми, знать их качества — и деловые и личные. А для этого приходилось возвращаться к их делам и поступкам. Потому-то он и заговорил с Морозовым о взаимоотношениях с соседями.
Василия Васильевича Морозова весь этот разговор насторожил:
— Раз так, у меня тоже есть вопрос. Разрешите задать, товарищ секретарь.
— Сколько у тебя средний удой на корову, Фомич?
Беда неохотно ответил:
— Наше сенцо у вас, значит, и удои тоже.
— Нет, ты отвечай. Не хочешь, так я скажу. Тысяча литров. А у нас две с половиной тысячи. Только неинтересно все это.
— Почему? — удивился Курганов.
— А очень просто, Петрович, — повернулся Морозов к Мякотину, — припомните-ка, сколько я картофеля сдал?
— Ну сколько? — встрепенулся Мякотин. — Помог району, помог.
— Вот именно, помог. Два плана сдал.
— Ну прежде всего сдали-то вы не дяде, а государству, и притом не бесплатно.
— Нет, нет, не бесплатно, товарищ Удачин. Ужасно как много получили. Прямо-таки разбогател колхоз.
— Столько, сколько полагается.
Морозов вздохнул и продолжал:
— Желаю знать, доколе буду отдуваться за соседей? Доколе лодырям будет скидка?
Беда вскочил со стула.
— Вы, вы, товарищ Морозов, того… Не заговаривайтесь. У нас люди работают от зари до зари.
— Работают от зари до зари, а едят сухари, — сострил Морозов.
— Бедность не порок, — ответил Беда.
— Была не порок когда-то. А теперь порок, да еще какой.
Курганов внимательно следил за этой перепалкой, затем вмешался.
— Я с вами согласен, товарищ Морозов, нельзя передовых без конца заставлять отдуваться за отстающих. В этом вы правы. Но вы скажите, что сделать, чтобы отстающих не было.
— Ну, знаете, я человек маленький. Скажу только одно — землю надо любить. Негоже, чтобы поля, луга, угодья пустовали. Не обрабатывают поля — забрать, луга не косятся — отдать тому, кто выкосит.
— Ну, забрали, отдали другим. Допустим. Но как же все-таки быть с теми, у кого забрали?
— Вот тогда они и зашевелятся.
— Не завидую я вам, Макар Фомич. С таким соседом держи ухо востро.
— Ну с этим-то соседом мы люди свои, сочтемся, — с улыбкой протянул Морозов. — Как думаешь, Фомич?
— Возможно, что и так. Только ты, Василий Васильевич, не забывай, что живем-то мы в социалистическом государстве.
— Да, да, я это поминутно помню. Как и его основной закон: кто не работает — тот не ест…
Видя, что сейчас может вновь разгореться спор, Курганов встал и проговорил:
— Ну, ладно, товарищи, к этим вопросам мы с вами еще вернемся, и не раз. Сейчас я хотел бы посоветоваться с вами вот о чем.
Михаил Сергеевич прошел к окну около двери и взял на подоконнике какой-то сверток. Вернувшись к столу, развернул его и вытащил три небольших мешочка. Осторожно развязал их и высыпал содержимое на стол отдельными кучками. В одной лежали крупные янтарно-желтые зерна, в другой — белые с желтинкой, в третьей — коричневатые с вишневыми прожилками.
— Фасоль? — спросил Мякотин.
— А вы как думаете? — спросил Курганов, обращаясь к остальным собеседникам.
— Какие-то бобы, — неуверенно проговорил Удачин.
Подкидывая на ладони тяжелые янтарные зерна, Морозов пробасил:
— Знаю, что за штука. Кукуруза.
Курганов подумал: «До чего же мы действительно запустили дело, людей до чего заморозили. Руководители райкома, вожаки колхозов ни черта не знают, кукурузу от фасоли отличить не могут. Тысячу раз был прав Заградин, говоря мне в напутствие, что главное — косность, медвежье спокойствие у людей побороть, заставить их беспокоиться, искать…»
