— А вы, может, объясните нам, за что вы его так нежно полюбили? — съязвил Никодимов.
— Я тебе отвечу, Никодимов. Слушай. Любишь не любишь — это не тот разговор. Не серьезный, пьяный разговор. От Курганова мне попадало и попадает куда больше, чем любому из присутствующих. И вы это знаете. Так что любить мне его не за что. Но мы же коммунисты, а не обыватели, черт возьми. Или уж злоба у вас глаза застлала? Может, скажете, что не работал Курганов? Сачковал, жирок нагуливал, по охотам, рыбалкам да рюмкам ударял? Молчите? Даже вы этого не скажете.
— Курганов, поди, и не знает, какой у него верный друг председатель исполкома.
— Не болтай ерунды, Корягин. О серьезном говорим. Что, разве укрупнение колхозов во вред пошло? Нет же. Факт. А может, вы забыли, что у нас произошло с урожайностью пропашных? Может, нам повредило то, что удобрений получаем вдвое больше, что в МТС парк на целую треть обновился? Может, поставим в вину Курганову, что трудодень в колхозах стал другим? Не издевкой над людским трудом, а действительно трудоднем?
— Все это так, но при чем тут Курганов? — спросил Ключарев.
— Как это — при чем? Думаю, что кое-какое отношение он ко всему этому имеет.
— Имеет, имеет. И к кукурузе тоже имеет. То, что из пятисот гектаров земли больше половины прогуляло целый год, пот и труд людей на ветер брошены. Это тоже его заслуга.
— Виктор Викторович, да будь же ты хоть немного объективен. Чепуха же получается. Что плохо, то от Курганова, что хорошо — невесть откуда. Нельзя же так.
— Послушаешь Мякотина, так при жизни памятник Курганову ставить надо. А я бы его, — Корягин сжал свой тяжелый кулак, — в бараний рог согнул. Не прощу я ему своей обиды.
Его слова подхватил Ключарев:
— Самые опытные люди не у дел. Таких, как Степан Кириллович, — он показал рукой на Корягина, — у нас не один и не два. Десятки председателей заменил. И каких! Весь район на своих плечах держали.
Никодимов тоже вставил свое замечание:
— Встречаю недавно Кучерявого. Поздравь, говорит, я уже без портфеля. Освободили. Теперь заведующий районо товарищ Никольская — бывший директор школы.
— Я возражал, — сказал Удачин. — Дважды на бюро обсуждали. Настоял-таки Курганов на своем.
Мякотин с упреком посмотрел на Удачина.
— Но ведь Кучерявого нельзя было оставлять. Вы же знаете.
— Я, дорогой Иван Петрович, многое знаю. Куда больше, чем ты думаешь. И именно поэтому удивляюсь, слушая тебя. Очень удивляюсь. Ты-то, оказывается, знаешь не все.
Вероника Григорьевна поняла намек Удачина и тревожно посмотрела на мужа. Мякотин сидел, чуть прикрыв глаза. Его полное тяжелое лицо покраснело, пальцы правой руки медленно катали по скатерти маленький хлебный шарик. Вероника догадалась о буре, что поднималась в душе Ивана Петровича, и поспешила его успокоить:
— Ты не волнуйся так, не волнуйся. Помни, что у тебя сердце и давление. Успокойся, возьми себя в руки.
Мякотин встал, уперся руками в стол и, вперившись взглядом в Удачина, хрипловато произнес:
— Я понимаю, что вы имеете в виду, Виктор Викторович. Очень хорошо понимаю. Только хоть вместе мы работаем и давно, а меня вы не знаете. Я на чин и должность свою совесть не променяю. Нет. То, что Курганов собирался меня заменить, я знаю. И все-таки считаю его настоящим руководителем. И поскольку вы озабочены позицией актива в назревающих событиях, знайте — моя позиция будет только такой. Так я скажу везде, где спросят. — Проговорив это, Мякотин не торопясь вышел из-за стола и глухо бросил Веронике Григорьевне:
— Пошли домой, здесь делать нечего. А тебе особенно. Пусть тут думают свои думы кулики, на болоте сидючи.
Мякотина провожало мрачное злое молчание.
Косте понадобилось лишь полчаса на сборы, да Михаил Сергеевич зашел на десяток минут домой, и вот они уже на пути в Ветлужск. Солнце шло к закату и своими блеклыми желтоватыми лучами золотило глянцевитую ленту шоссе, пушистые снежные шапки на верхушках елей и сосен, выстроившихся вдоль дороги.
Михаил Сергеевич молчал, глубоко задумавшись.
В районе еще совсем недавно шла подготовка к сселению деревень.
Но теперь все замерло.
После поездки Заградина по району Курганов сам набросал и подписал телефонограмму председателям колхозов, секретарям партийных организаций и уполномоченным райкома о приостановке подготовки к сселению деревень. Сделал он это с тяжелым чувством.
Авторитет обкома, Заградина для Курганова был бесспорен, и в любом другом случае он не подумал бы возражать или настаивать на каких-то разъяснениях. Но сейчас он не мог поступить иначе. Слишком большое это было дело, очень болезнен удар, чрезвычайно разительны слова Заградина, чтобы воспринять их сразу, без попытки глубже понять и уяснить, что же произошло.
Вот почему сейчас Курганов, волнуясь и нервничая, торопился в обком. Заградин обещал принять его для более подробного разговора.
…Дежурный скрылся за массивными дубовыми дверями кабинета и, возвратясь, проговорил:
— Пожалуйста, проходите.
Михаил Сергеевич вошел в знакомый кабинет, поздоровался.
