— Да, я считаю, что положение в сельском хозяйстве страны у нас таково, что его следует признать чрезвычайным. И сужу об этом не только по нашей области. Положение дел у соседей — и у дальних и у близких — то же самое. Картина общая. Достаточно сказать, что с сорокового по нынешний год при росте промышленной продукции почти в три раза валовая продукция сельского хозяйства по Союзу выросла всего на десять процентов… Мы находимся в плену собственной, и притом совершенно неверной, статистики. Восемь, почти девять миллиардов пудов зерна… Звучит, конечно, замечательно, но дело в том, что этого зерна у нас нет. Это же видовая урожайность, определенная на корню. А амбарного зерна, как считают опытные экономисты, значительно меньше.
— Опытные экономисты? Где это вы их откопали? Уж не в Ветлужске ли? Надо же…
Заградин переждал вспышку Ширяева и продолжал говорить. Приводил все новые и новые цифры, материалы, данные. В зале стояла такая тишина, что даже простой шелест блокнотных листков вызывал досаду. Слишком близок был для всех этот спор Заградина с Ширяевым, слишком глубоко волновал он сидевших здесь людей. По залу то и дело прокатывался то гулкий шум одобрения, то возмущенный шепот, то короткие, но емкие слова сомнений.
— Ну, а ветлужские дела, Андрей Федорович, тоже надо поправлять. Хотя мы можем сказать вам: урожаи как зерновых, так и пропашных мы несколько подняли. С кормами стало лучше. Но этого мало, очень мало. Положение в колхозах остается тяжелым. Только наши дела в значительной мере зависят от того, как будут решаться некоторые вопросы там, в министерствах и других инстанциях. Потому-то мы и тревожимся, потому-то и шумим, потому и толкаемся в высокие двери.
«Зарвался, милок, — подумал Ширяев, — сам на рожон лезет. Ну-ну, послушаем еще».
Все — и горячая убежденность Заградина, и беспощадно резкие формулировки, и непримиримость в каждом слове — все это никак не вязалось с тем, что от него ждал, чего требовал, на что рассчитывал Ширяев и что, по его мнению, он должен был говорить, руководствуясь элементарным инстинктом самосохранения.
— Что надо предпринять? — продолжал Заградин. — Многое. Надо повысить материальную заинтересованность колхозов и колхозников. Этот принцип оплаты труда у нас заброшен. Изучить и изменить нашу политику заготовительных и закупочных цен, разобраться с нормами обязательных поставок некоторых культур. Существенно подкорректировать закон о сельхозналоге, всесторонне рассмотреть проблему технической оснащенности сельского хозяйства…
Ширяев, нервно потерев ладонью бритую голову и колюче сверкнув на Заградина стеклами очков, хрипловатым, будто простуженным голосом проговорил:
— Я все-таки не пойму, куда вы, Заградин, клоните? В колхозах у нас плохо, в совхозах плохо, в МТС хуже некуда. Что вы, собственно, хотите сказать? Что вы предлагаете? Пересмотреть линию партии в деревне?
Заградин отпарировал:
— Ну зачем вы хотите обвинить меня в ниспровержении основ? Не удастся. Линию партии я заменять не собираюсь. А куда клоню и что предлагаю — довольно ясно сказано только что. При этом оговариваюсь еще раз — это лишь часть вопросов, которые надо решать. И решать немедленно, если мы, конечно, всерьез хотим поправлять дела в деревне… Спросите вон людей из районов. Они к селу, к земле ближе… Думаю, что скажут то же, что говорил я.
В зале было одобрительно зашумели, но Ширяев поднял руку. Шум постепенно стих.
— Вы повторяете те же ошибки, Заградин. По вашему мнению, выходит, что наши колхозники чуть ли не с голоду мрут, по миру должны идти. Вы смотрите на все явления только со своего ветлужского пенька. А страна-то наша эвон какая. Вы знаете, например, что доходы колхозников за последнее время возросли втрое? Они в несколько раз выше уровня доходов дореволюционной деревни. Это, милок, не шутка. Это великое дело. И колхозное крестьянство благодарно за это товарищу Сталину.
Заградин улыбнулся широкой, обескураживающей улыбкой и заметил:
— Не иначе как вы мне все-таки уклончик хотите приписать, Андрей Федорович?
Ширяев помолчал. Его бугристые, желтоватые щеки покраснели. Но, не найдя, что ответить на эту реплику, он продолжал начатую мысль:
— Вот вы ратуете за новые постановления, за новые директивы… А ведь у нас выработана замечательная программа действий — Сталинский план преобразования природы. Это же столбовая дорога в коммунизм. А возьмем трехлетний план развития общественного животноводства. Тоже хорошая, конкретная программа. Правда, кое-где, в том числе и в Ветлужской области, она выполняется плохо. Да, да, плохо. И с этим надо разобраться. Что же касается других вопросов — оплаты труда, обеспечения техникой, удобрениями и т. п., — то все это давно и хорошо известно, уже в зубах навязло.
— А если известно, то почему не решаем?
— Может, у тебя в запасе есть десяток-другой миллиардов? Дай их нам. Так и быть — подбросим мужичкам.
— Мужички деньгу любят, — послышалась реплика из зала. Ширяев подхватил ее и обрадованно повторил:
— Вот именно. Любят, очень любят. Верно, милок, верно.
Затем медлительно и важно дополнил:
