— Мы же с тобой говорили. Обычных редутов, думаю, хватит. Я тебя с моря флотом прикрою, а Салман, скорее всего, по берегу от Батума двинется. Там на дороге, при переправе через Супсу основные силы и поставишь.
— Хорошо, что ты со мной пойдёшь и что отдохнуть здесь можно, — вздохнул Мустафа и едва сдержал зевок. — Тяжёлый был переход.
— Ну, так иди в свой шатёр, отдыхай.
Крепость Тамань открывать ворота Мустафе отказалась. Не поверили, так как не ждали османов со стороны Кавказа и знали, что Темрюк захвачен русами.
Тогда Санькины канониры обстреляли крепость фитильными бомбами. Тратить на неё мины, взрывающиеся от ударных взрывателей, не стали. Экономили. Короткоствольные мортиры метали трёхсотмиллиметровые снаряды на целый километр. В каждый снаряд вставлялся соответствующая дистанции трубка-замедлитель, воспламеняющаяся от взрыва порохового заряда. Разрушение от взрыва гексогена нейтрализованного воском были значительно сильнее, чем от обычных пороховых бомб и турки предпочли открыть ворота крепости после тридцать восьмого взрыва внутри крепости. Тамань сдалась, открыв ворота.
Мустафа въехал в крепость, принял присягу у оставшихся в живых защитников и тут же принялся за организацию артобстрела Керченской крепости.
На счет прорыва флотом пролива Санька погорячился. Без предварительного подавления турецких орудий это могло превратиться в его утрату. Крепость имела до сорока орудий, стоящих очень низко к уровню моря, и единым залпом по ватерлинии могли легко потопить идущий первым корабль, который застопорил бы продвижение остальных.
Оказалось, что со стороны Таманского полуострова в сторону Керчи выступал мыс с длинной косой, оканчивающейся примерно за километра до крепости. Далее, метров четыреста шла мель, глубиной всего до полутора метров. Судоходный фарватер, с глубинами от трёх до пяти метров, проходил совсем близко к Керченскому берегу и едва ли одновременно пропустил бы два парусника, идущих параллельными курсами.
По косе была проложена дорога, вымощеная плоским, камнем, в котором многими тысячами колёс за многие столетия образоваись четыре колеи от двухколёсных арб, стоявших на окончании мыса на небольшой площадке. А может быть колеи были сделаны специально, чтобы повозки не сталкивались. Здесь проходил один из «шёлковых путей», и в мирное время работала паромная и лодочная переправы, перемещавшая грузы туда и обратно. Сейчас ни парома, ни лодок на переправе не было. Часть повозок стояли пустыми, некоторые были наполненны укрытым шкурами и перевязанным верёвками товаром. Рядом с товаром в палатках проживали его владельцы, с тревогой глядящие на подъехавших верхом нукеров.
— Убирайте товар, — крикнул Мустафа, смотревшим с испугом на него купцам.
— Погонщики разбежались вместе со своими верблюдами, господин, — сказал, подходя и кланяясь, один из них.
— Запрягайте своих рабов и укатывайте повозки. Мне надо поставить здесь пушки. Пустые короба снимайте с колёс, и заполняйте камнями, ставя по две, — крикнул он своим канонирам.
Купцы засуетились, раздавая команды рабам, но гружёных телег было много, а рабов на каждую телегу было мало. Не ездят купцы с большой свитой, слишком дорого обходилось каждое грузовое место.
Мустафа посмотрел на бессмысленную суету, хмыкнул, и взмахом руки привлёк внимание периодически поглядывавшего на него ближайшего купца. Это был худой, замотанный в красно-синие шелка старик.
— Слушаю тебя, господин, — подошёл он.
— Сколько вы заплатите мне, за то чтобы я помог вам? — спросил Мустафа. — Только смотри не продешеви.
— Я готов отдать двадцать акче, господин.
Мустафа скривился.
— Хорошо! Пусть каждый из вас даёт по двадцать акче. Мне нет резона на вас наживаться. Ибрагим! — крикнул он, разворачиваясь в седле. — Оттяните повозки нашими верблюдами.
— Сейчас исполним, шехзаде! — крикнул одетый в длиннополую безрукавку без рубахи, тюрбан и шаровары с сапогами чернобородый громила.
Это был его первый сотник и порученец, приставленный князем Александром. Мустафа не знал, что Ибрагим был простым русским оборотнем и ценил его за исполнительность и недюжинную силу. Ибрагим из-за своей нечеловеческой природы не боялся ни жары, ни холода и мог, как волк неделю не принимать пищу без утраты функциональности.
— Шехзаде? — удивлённо воскликнул купец. — Господин сын султана? Какой? Я знаю всех.
— Я старший.
— Шехзаде Селим? Не может быть! Я хорошо знаю его!
— А Мустафу знаешь? — усмехнулся.
— Мустафу?!
Старик в изумлении и испуге расширил глаза и раскрыл рот. Потом закрыл рот обеими ладонями и со стуком о камни упал на колени.
— О, Аллах всемогущий, спасибо тебе за такую радость. Сподобил Аллах увидеть первого наследника живым и здоровым.
Старик заплакал. Из-под его ладоней побежали грязные ручьи слёз.
— А я смотрю, и не верю своим глазам.
Он поднял лицо на Мустафу.
— Ходили слухи, что ты вознёсся на небо прямо из покоев султана Салмана, но мало кто в это верил.
