– Я – за мир во всём мире, – вынужден был всё же озвучить свою гражданскую позицию Борисов. – У людей, которые верят, должна быть возможность выбрать место для храма. Равно как и у тех, кто не верит, есть право выражать своё мнение по этому поводу…
– Вы, оказывается, подлый соглашатель, Виктор! Я от вас такого не ожидала! А я вот пойду и обниму пруд! Вместе с достойными и неравнодушными людьми! – Она с гордым видом удалилась, тяжело неся своё грузное тело и выпуская в разные стороны клубы дыма, как паровоз, везущий Ленина из эмиграции прямиком к Финскому вокзалу.
Борисов, глядя ей вслед, поймал себя на мысли, что такое неуёмное желание протестовать, не важно против чего, в Суламифи Марковне просто неискоренимо. Это равное подвижничеству стремление – голос крови, наследие многовековой культуры древнего народа, впрессованное в виток её генетической спирали…
«Воистину, она убеждена, что отвечает за всё происходящее…» – констатировал Борисов. Вообще-то он, несмотря на своё «комиссарское прошлое», хотел, чтобы храм в Екатеринбурге воссоздали.
Екатерининский собор долгие годы до революции служил местом принесения присяги горными инженерами и солдатами екатеринбургского гарнизона, и потому воспринимался Борисовым как неотъемлемая часть государства и служения ему. Борисов как офицер, который и в отставке остаётся офицером, полагал себя государственником, невзирая на все разрушительные перемены в его Отечестве. И даже «на гражданке», честное и бескорыстное служение родной державе и всему, что укрепляет её, представлялось ему единственным достойным для мужчины занятием.
«В современной России, где за четверть века так и не сформировалась государственная идеология, церковь, волей или не волей, компенсирует её отсутствие. Призывая людей к нравственной и духовной жизни, проповедуя достойные примеры предков и святых, она делает доброе дело… Пусть в нашем городе появится больше храмов и сократится число всяких притонов и ночных клубов!»
Однако соборы, так думал Борисов, должны строиться не вопреки горожанам, не по прихоти властей и сильных мира сего, а по волеизъявлению большинства верующих и в тех местах, где сами люди решат. На этом и зиждется принцип соборности.
Все эти размышления дались ему нелегко. Борисов был воспитан в советское время и антирелигиозную пропаганду испытал на себе в полной мере. К тому же он долгие годы носил в кармане партбилет, что с верой в Бога не сопрягалось.
Но не зря писал Гёте в своём бессмертном «Фаусте»: «О, две души живут в груди моей. И рвутся ввысь, и ищут разделенья…» Полное отрицание религии с годами сменилось в Борисове пониманием, что Бог – есть. Случилось это ещё в советские годы, и об этом он всё чаще, на уровне наития, писал в стихах.
Фронтовой поэт Баркович, который вёл семинар на совещании молодых писателей в «Ислочи», однажды, когда сотоварищи стали критиковать Борисова за упоминание Ангелов и Провидения, осторожно заступился за него:
– На войне неверующих я не видел… Там все под Богом ходят… Давайте оставим лирическому герою право самому выстраивать свои отношения с трансцендентным и трансцендентальным…
После приезда в Москву Борисов нарочно полез в философский словарь, чтобы понять мудрёное высказывание Барковича, и обнаружил у Канта вполне понятное объяснение: трансцендентное познание достигается собственным опытом, а познание трансцендентальное, метафизическое находится вне его пределов, то есть даётся свыше.
И с тем, и с другим способом познания мира он столкнулся на войне, о чём и написал в своих стихах:
Время на войне действительно спрессовано до предела. Оно не даёт возможности отложить ни доброе намерение, ни злое, ибо убить тебя могут в любую минуту. Тем ярче, контрастней проявляются человеческие качества, в мирной жизни почти незаметные: трусость и отвага, подлость и доброта, предательство и взаимовыручка.
Ещё в Афганистане Борисов размышлял о высшем смысле жизни и смерти.
«Моджахеды» с радостью умирали за свою веру, фанатично ненавидели «шурави». Их решимость ради Аллаха пожертвовать собой поражала Борисова. Конечно, советские люди тоже проявляли героизм и самопожертвование, но платформа для этого у них была иная – идеологическая. «А разве вера – это не та же идеология?» – всё это Борисов пытался осмыслить и понять, но там, в Афгане, так до конца и не понял…
После первой чеченской кампании Борисов взялся написать очерк о солдате-пограничнике Евгении Родионове. История простого солдата, явившего силу веры и несломленного духа, взволновала Борисова и стала для него откровением промыслительности бытия русского человека, его способности в критический момент сделать осмысленный выбор между добром и злом.
