И царь стал рассказывать то, что когда-то в детстве услышал от матери Елены и что сам вычитал об этой чудной резиденции великих государей Московских. С одной стороны, есть печальная сторона в навеваемом Гением Места старинном образе этих земель, связанном с местом массового захоронения «коломнища» древних финно-угорских племён, обитавших здесь. Иван Васильевич улыбнулся и напомнил о первом упоминании Коломенского в духовных грамотах, его прапрадеда великого князя Ивана Калиты. Прежде чем стать вотчиной государей Василия Первого, Василия Второго и Василия Третьего, это имение принадлежало внуку Калиты, Владимиру Серпуховскому. Иван Васильевич, ещё шире улыбаясь, стал рассказывать, что, возвращаясь с победной битвы на Куликовском поле с ханом Мамаем (родичем Елены Глинской) прапрадед Дмитрий Донской проезжал мимо Коломенского, где князь Серпуховский, верный союзник Донского, устроил триумфатору торжественную грандиозную встречу…
– Не то, что твой братец князь Старицкий, – вставила лыко в строку острая на язычок Мария Темрюковна. – Невольно или вольно напоминая вины Владимира Старицкого и его семейства ранее перед государями Московскими. – Ради обвинения брата ты, государь, мог бы использовать любой предлог. А ты простил злокозненного брата, порвал донос его дворянина, на цепи сидевшего у князя Владимира…
– Не надо, Мария… Захарьины тоже настропаляют против Владимира Старицкого, но как-то излишне неуклюже… Ведь против измены мне в этот день даст меч в руки Николай Чудотворец, вот я и жду счастливого знака… – И заключил весело. – … Не будет царь лить слёзы от гремучей ядовитой измены, наоборот, рассмеётся ей в лицо и погонит прочь с русской святой земли мечом Николы Можайского Чудотворца, защищающего священным мечом град-отечество, неприступный для врагов и изменников…
И царь восторженно с пафосом стал рассказывать о том, что во время нашествия Золотой орды в этом месте оказалось много поселенцев-беженцев из Коломны на московской границе с Рязанским удельным княжеством. Так и Коломна сыграла определённое значение в названии Коломенского. И он стал подробно рассказывать о возведение православного храма Даниловского благочиния Вознесения Господня, первого на Руси каменного шатрового храма, спроектированного и построенного итальянским архитектором Фрязиным на правом берегу Москвы-реки.
– Коломенское… Коломна… – чувствуете, сыны-царевичи, чувствуешь, царица, какая мощь в русских словах Коломенское, Коломна, ведь это чудо языка русских предков: «Колом НА!». Но колом на измену и изменников ничего не решишь, извернутся ядовитыми змеями, снова ужалят и отравят…
Он поглядел печальными влюблёнными глазами на 18-летнюю царицу-красавицу, вспомнил о потере пятинедельного младенца Василия, а ещё раньше о потерях крошечных дочек Анны, Марии, Евдокии, отравленных, наверное, об утопленном первенце Дмитрии, и с радостью и ужасом царского отцовского разорванного сердца выдохнул:
– Не колом на измену и изменником, священным мечом Николая Чудотворца в ипостаси Николы Можайского, охраняющего денно и нощно… Господи, дай мне силы и знак для…
– …Смотри, отец, какое чудо, – воскликнули одновременно Иван и Фёдор, показывая на двойную радугу в зимнем небе. – Разве такое бывает, отец?.. Не может быть…
– Всё может быть, – взволнованно, с чувством внутренней гордости произнесла Мария. – Когда великий государь Руси, царь Иван Васильевич Грозный и царица Мария Темрюковна одновременно загадали на русское чудо, явленное в божьем знаке воскресенья на Николу Зимнего…
Они смотрели на невероятный природный феномен двойной зимней радуги – счастья странного, разумеется – со слезами на глазах и истово молились чуду неба, явленного в воскресенье на Николу Зимнего.
В Коломенском царь с семейством после счастливого молебна в морозный день Николы Зимнего задержались на две недели, потому что всед за декабрьским морозом и ясным солнечным небом, вдруг тучи заволокли небеса, снег сверху сменился дождём, наступила неожиданная оттепель с непрерывными ливнями. Дороги сделались непроходимыми для людей и непролазными для коней и повозок.
Великий царский обоз, объехав испуганную затаившуюся Москву, остановился не денёк-другой в селе Тайнинском на Яузе-реке. Потом царь, не отделившись от обоза, молился с семейством и верными людьми в Троице Сергиевской обители, а потом уже прямиком в Александровскую слободу.
