– Потому что смерть и эти похороны не должны меня отвлечь от главного после похорон.
– От чего главного, – спросил недоумевающий царевич Иван.
– От мести за неё, – царь показал глазами на гроб. – Ваша мать не указала, кому её муж должен отомстить… А Мария…
– …Указала Мария, отец? – пылко спросил Иван.
– Да, – тихо и грустно отозвался, – не сомневаясь ни в чём, призвала к мести…
– И ты отомстишь, отец?..
– Конечно, жестоко отомщу и за Марию, и за вашу мать Анастасию, и всем изменникам будет неповадно…
– И скорая будет месть?
– Скорая и жестокая, чтобы другие устрашились…
– Но ведь и тебе, и твоим детям могут отомстить тоже, – напомнил отцу набожный Фёдор. Хотел посоветовать не мстить «скоро и жестоко», но только махнул рукой.
Многие сподвижники-опричники были сильно удивлены, что не плачущий Иван Грозный сосредоточенным видом своим нисколько не был огорчен смертью Марии. А царь даже не счел нужным притворяться, проливая слёзы по усопшей, он хорошо знал, что блюдо мести надо подавать холодным. Пусть вокруг царя, потерявшего 23-летнюю жену-красавицу, все трепещут в ожидании, кого он назовет виновным в её отравлении и гибели. Пусть вельможные бояре и воеводы делают вид, что сильно скорбят по кабардинке, и даже надевают траур бархатные чёрные кафтаны без особого – для красоты – золотого шитья.
Как шушукались тогда простолюдины, обратившие на спокойствие и бесслёзную сосредоточенность царя, имело право на существование и нечто потаённое в узком кругу доверенных опричников, мол, тот обещал ещё больший террор, стращал, что скоро вообще всю страну заберет в опричнину. А кто-то распускал слухи, что царь держался с боярами вызывающе-грозно, открыто гневался: «Изменники! Всё на Литву и Польшу коситесь? О другом государе мечтаете? Знаю, ведаю, что Марья Темрюковна невзначай выпила яд, для меня приготовленный, а не то и я сам, и дети мои лежали бы бездыханны вам на радость, бояре-изменники».
Кто-то уверял: «Хотя Иван Грозный мог быть косвенно повинен в ранней смерти Марии Темрюковны, сам он так не считал, потому что муж голова, а жена в его подчинении должна находиться, хоть до самой смерти». ми Но всё это были не более, чем слухи, а очевидным было одно, что «царь не был так безмерно, ошалело печален, как после смерти первой жены, Анастасии. Тогда он не отомстил за Анастасию, а за Марию отомстит»
После торжественных похорон в Москве Иван Васильевич надолго снова удаляется в Александровскую слободу, не называя виновного в гибели цариц – ещё пока. Когда все не так, как хотелось бы, человеку нужно найти виновного. В народе шутили: найти бы виноватых, вина отыщется сама. Если б знали, что царю не надо было искать виноватых. Мария перед смертью подсказала, куда направить орудие мести. Вот и ее безвременную кончину царь решил использовать для того, чтобы нанести знаковый последний удар по Владимиру Старицкому и его семейству.
Царь решил покончить с двоюродным батом, явно мечтавшим завладеть троном, обвинив его в отравлении царицы. Для этого было «сфабриковано дело», то есть придумана история о том, что Владимир Андреевич якобы пытался уговорить царского повара подсыпать ему в еду отраву. Получить соответствующее признание царского повара было делом несложным. После этого князя со всей семьей вызвали в Александровскую слободу. В начале 1569 году царь назначил князя Владимира Андреевича командующим армией, направленной на защиту Астрахани. Получив приказ срочно вернуться, он помчался в Александровскую слободу, но уже на подъезде к ней его лагерь внезапно окружили опричники. Скуратов и Грязной предъявили князю полученные под пыткой показания царского повара и забрали его «на суд к царю». Князь был безмерно удивлён, что в Александровскую слободу были доставлены его жена Евдокия и дети.
Однако реальных доказательств вины князя Старицкого, кроме желания мести отравленной Марии, у царя не было. Все изменилось, когда «следствие» возглавил лично глава сыска опричнины Малюта Скуратов. Главным свидетелем обвинения стал царский повар по прозвищу Молява. Он, естественно, во всем «сознался». А при нем был «найден» порошок, объявленный ядом, и крупная сумма денег, целых пятьдесят рублей серебром, якобы переданная ему на расходы преступления князем Старицким. При этом сам Молява странным образом не дожил до конца «процесса», наложил на себя руки, осознав вину перед Господом и царём.
Знал или догадывался повар, что двоюродный брат царя был его соперником, главным и реальным претендентом на престол, неким «знаменем» для всех недовольных государем, бояр, воевод, дворян и даже поваров. А раз так, то окруженный опричниками под пытками повар оклеветал Старицкого, потом порешил с собственной жизнью, чтобы на его примере душегуба и высшего зачинщика князя Старицкого царь Иван Васильевич начал перебирать видных людей государства и размышлять, кого во всем обвинить в мятеже и отправить на смерть.
