– Это тебе, боярин, вместо державы и скипетра, – пояснил с недоброй усмешкой Грозный царь. – С собой-то я сии знаки государевой власти не ношу, в Кремле оставляю. Впрочем, как и жену мою, красавицу, между прочим…
Федоров-Челяднин теперь не просто сжался от страха, а весь трясся как осиновый лист, поняв, куда клонит царь, зная про игрища «в девок и женихов» при управительнице бала голой царице.
– Ну, конюший-боярин, – угрожающе продолжал Иван Васильевич, – как тебе быть царем? А хороша ли показалась тебе государыня в игрищах опасных для больного развращенного ума?
Теперь конюший Федоров-Челяднин окончательно понял, куда клонит Иван Грозный, что значит его вопрос: «Хороша ли показалась тебе государыня?» Мог бы добавить: «Хороша ли показалась тебе голая и блудливая государыня?». В ответ он суетливо заерзал на месте и попытался оправдаться:
– То всегда было царево обладание, а не наше, сиволапое. Я на государыню и взора никогда не поднимал, просто ехал позади или рядом был с ней … Так, как бы для охраны…
В самом деле, это была чистая правда. Он не раз сопровождал покойную царицу в ее поездках. Но они с Марией Темрюковной лишь пару раз «беглым словом перемолвились». Да и не до царицы ему было. Он никогда и в мыслях не имел… Но были же и срамные игры голышом…
– Ты, конюший-боярин, небось, думаешь, – продолжал с некоторым давлением Иван Васильевич, – что царь для бояр неблагодарный? Ты мне, дескать, услугу оказывал, а я добра не помню… А я помню, все помню. Видишь, на трон тебя посадил. Ты, наверное, и не мечтал о такой чести? Или мечтал? Говори, этого ты ожидал от короля Сигизмунда-Августа? Чурбан, только я могу человека на трон посадить! Только я! И не тебя одного, но и царицу твою…
– Какую царицу мою? – сдавленно икнул Федоров-Челяднин, у которого помутилось в глазах, и зуб на зуб не попадал от лихорадочной дрожи и лязганье.
В ответ царь громко хлопнул в ладоши, и по этому условному знаку распахнулись двери, и в них втолкнули толстую красивую женщину в богатом боярском наряде.
– Батюшка светы, мой дорогой Иван Петрович! – вскрикнула боярыня, всплеснув руками, но вдруг испуганно замерев и от ужаса раскрыв рот, только сейчас разглядев, где и в каком виде восседает ее драгоценный похотливый муженёк.
Фёдоров-Челяднин оторопело уставился на толстуху-жену, не понимая, откуда та взялась во дворце, ведь, уезжая, он оставил её дома. Кто же и зачем пригласил её на пир?
– Поди сюда, матушка-царица всея Руси! – нарочито приветливо замахал рукой Иван Васильевич, и какой-то опричник снова грубо толкнул толстую боярыню в спину. – Поди сюда, присядь, а ты, Иван Петрович, подвинься малость. Дай жене местечко. Зовут-то тебя как, боярыня?
– Маа-а-рья-я-я… – пролепетала, заикаясь, боярыня она трясущимися бледными губами.
– Ишь ты! – изумился Иван Васильевич. – И та старая царица была Марья, и эта новая тоже Марья. Немудрено было перепутать Маш… А, Иван Петрович – каково, одни Маши, и все ваши?
Тот не ответил, лязгая без остановки зубами, а Иван Васильевич зло, прямо в лицо боярину усмехнулся:
– Как я погляжу, ты у нас вообще большой путаник при переменах и изменах. Свою жену с моей перепутал, Литву и Польшу с Московской Русью го, верность с изменой…
Лицо царя, суровое и красное от отблесков огня и волнения, перекосилось неприкрытой злобой.
– Ты – предатель, и уж не взыщи, изменник царю и даже собственной жене изменник!
– Батюшка-государь, Иван Васильевич! Помилуй!
Но рассвирепевший царь даже не посмотрел на трепетавшего от ужаса конюшего-боярина.
– Малюта, сюда! Быстро!
Малюта Скуратов, глава сыска опричного войска Ивана Грозного, стоявший рядом с троном, выхватил из ослабелой руки Федорова-Челяднина царев посох и ударил точно в левый висок. Несчастный боярин тут же закинул голову, начал судорожно сучить ногами, но очень скоро притих и вытянулся.
– Поднимайся, собака! – грубо толкнул его ногой царь. – Ты думал сесть на мое место. Так вот же тебе!..
А потом по его приказу царя все присутствовавшие в зале бояре и воеводы стали наносить все новые и новые удары по телу, даже когда Федоров-Челяднин перестал подавать признаки жизни.
А потом совсем обезумевший царь, глядя на то, что еще минуту назад было живым человеком, осенил себя крестным знамением и сердито крикнул:
– Унесите его! Псам бросьте! Изменник и могилы не заслуживает! А платье мое выкиньте, я его больше не надену. Негоже мне с чужого плеча обноски носить, пусть они и царские.
Слова царя – закон для подданных. Труп убитого протащили за ноги по всему Кремлю на площадь и бросили на всеобщее поругание в навозную яму на берегу речки Неглинки.
