Всё было сработано быстро и наверняка, а иного и не требовалось, и уже 9 октября 1569 года Малюта Скуратов «зачитал вины» князю Владимиру Старицкому: «Царь считает его не братом, но врагом, ибо может доказать, что он покушался не только на его жизнь, но и на правление».
Тут Владимир Андреевич, его жена Евдокия и их дети пали в ноги Ивану Грозному, стали говорить о своей невиновности, просили разрешения удалиться в монастырь.
– Предатели, – вскричал царь, – вы хотели умертвить меня ядом после царицы Марии, так пейте его сами, злодеи!
После этого он велел принести приговоренным кубок с отравленным сильным ядом напитком. Князь Старицкий никак не решался взять бокал с ядом, но решительная Евдокия Романовна Одоевская, двоюродная сестра князя Андрея Курбского с твердостью заявила:
– Лучше принять смерть из рук православного царя, нежели из рук палача-душегуба.
Владимир Андреевич попрощался с женой, благословил детей и сделал глоток. За ним выпили яду Евдокия и маленькая 9-летняя дочь Мария. Пока смертоносное действие яда не наступило, все четверо принялись молиться. А затем мстительный Иван Васильевич удовлетворенно наблюдал за предсмертными судорогами. Летописец-современник написал: «И заехал князь велики на ям на Богону и тут же его опоил зельем и с княгинею и с дочерью большею. А сына князя Василия и меньшую дочь пощадил. Конечно же, по приказу мстительного царя потом были перебиты все слуги князя и княгини.
– Пусть потом не удивляются, что ребёнка отравил, – царь обратил голову ввысь, словно обращаясь к ушедшей на Небеса Марии Темрюковне. – За твоего младенца Василия Ивановича Бог взял, как дал, дитя Марию Владимировну.
После этого князь Старицкий был торжественно похоронен в родовой усыпальнице в Архангельском соборе Московского Кремля. В отношении имущества князя царь сделал следующее распоряжение: «А что был дали есьми князю Володимеру Ондреевичу в мену, против его вотчины, городов, и волостей, и сел… и князь Володимер предо мной преступил, и те городы отдать сыну моему Ивану».
Всего через неделю с небольшим, по приказу царя, 20 октября была убита мать несчастного князя Владимира Андреевича, княгиня Ефросинья, причастная к отравлению царицы Анастасии и её дочерей-младенцев. В живых остались двое из детей князя – сын Василий (он умер бездетным в 1574 году) и дочь Мария (она была выдана по политическим соображениям замуж за короля Магнуса Ливонского, брата короля Фредерика II Датского, и умерла в 1597 году).
Поскольку никто толком не знал, что же на самом деле произошло с царицей, вскоре пошел слух такого содержания: мол, это боярин Иван Петрович Федоров-Челяднин, один из самых близких к царю людей, поддался на ляшские посулы, продался врагу и на пиру подлил в царский кубок яду. Опытный государев лекарь самого Ивана Васильевича спас, а вот Мария Темрюковна, «по ее слабому женскому естеству», скончалась до того, как ей была оказана первая медицинская помощь.
И вот этот честный боярин-конюший был зван во дворец на царский пир. Знал бы похотливый конюший, чем все это для него может закончиться. Царь собрал в парадных покоях Большого Кремлевского дворца членов думы и столичное дворянство. Конюшему он приказал облечься в царские одежды и сесть на трон».
Понятно было, что Грозный царь, склонный к артистическим и шутовским приёмам, что-то задумал, но вот что? А он тем временем преклонил колена и обратился к боярину, мало что понимающего в разворачивающейся театрально трагедии со следующими странными словами:
– А что, боярин-конюший, хотел бы ты прямо сейчас стать царем и быть им до скончания времён?
Конюший Федоров-Челяднин, видя, что дело тут не совсем чисто и даже опасно чуть под землю не провалился, не знает толком, что на такой вопрос надо ответить, не обидев смеющегося, не страшного пока царя.
– А на что мне, батюшка, – уклончиво, с заметной боярской хитрецой, пророкотал он, – такими пустыми грешными мыслями башку засорять, коли ты у нас есть один и навсегда! Ты на престоле сидишь – ты и царь православный!
– Что же, по-твоему, русский православный царь – это только тот, кто на престоле сидит? – разочарованно воскликнул Иван Васильевич. – Нет, это было бы слишком просто и смешно!
Конюший Федоров-Челяднин, почуяв изменение в опасном ходе мыслей царя, весь внутренне сжался от страха и ожидания ужасного, всё еще не понимая, что от него хочет венценосный монарх, предлагающий посидеть на престоле «на дармовщинку».
– Ну, конюший, посиди какое-то на моём месте, а потом расскажешь всем нам, как ты себя почувствовал в облачении государевом и занятым государевым делом?
В Большой палате на скамьях полукругом у стен тихо сидели сановные бояре и прочие вельможи. Все они в богатых златотканых одеждах и высоких шапках сидели неподвижно, боясь шевельнуться. Наверное, каждый думал лишь об одном: слава богу, не я оказался сейчас на месте конюшего Федорова-Челяднина.
А царевы опричники сунули тому, ошалевшего от тревог и ожиданий, в одну руку любимый посох Ивана Васильевича, а в другую чарку с крепким мёдом.
