– Я-то думал, государь, что у тебя настроение поднялось после неслыханного успеха Данилы, а ты… – с укором промолвил Адашев.
– Что – я?..
– Готов всех собак на нас с Сильвестром спустить… Ну, ждем… Раз ждем, то и дождемся добрых вестей… Даже если не дождемся… – улыбнулся примирительно Адашев. – Ждем-пождем, да и назад в Москву пойдем… Главное, худых вестей бы не было – а с чего им быть?..
– Прискачут послы, государь… Не обидит нас всех Господь за терпение наше адовое… – Сильвестр переглянулся с Адашевым и назидательно добавил. – Вот, дождь, холодрыга, а у нас в терпенье долгом, как у кузнеца руки огню притерпелись, так наши души только добра ждут, поскольку греха лишнего не ведали…
Иван прикрыл глаза и долго в затянувшемся молчании слушал шум ноябрьского дождя по крыше над крыльцом Можайского государева подворья. Он размышлял обо всем уже без внутреннего гнева и раздражения на своих советчиков: «Может, и правда не так страшно, что послы ливонские от магистра с челобитьем не едут?.. Так ведь еще приедут… Может, и не стоит печалиться по поводу потери всех летних месяцев для военных действий в Ливонии?.. Надо было самому возглавить стотысячное войско и ударить по Тавриде, как это сумел сделать воевода Адашев?.. Да ведь кто знал, что ханство гнило, как орех – щелкнешь пальцем и рассыплется?.. Только идти во главе войска на Тавриду, значит, надо было подчиниться воле, узде дошлых советчиков Адашева и Сильвестра… Даже, если бы у стотысячного войска, вышедшего из-под Тулы под его предводительством, был бы такой же ошеломляющий успех, как и у Данилы Адашева, этот бы успех злыдни-бояре приписали бы не государю-полководцу, а торжеству мудрой политики ближней Думы с ее бессменным руководителем Алексеем Адашевым – на пару с постным попом Сильвестром… Даже, если бы хан Девлет-Гирей сбежал от московского царского войска в Турцию, даже если бы султан отказался вступать на какое-то время в войну из-за Крыма, то даже такой успех русского оружия все равно бояре приписали бы не мне, а моим мудрым советчикам… И этот успех означал бы только одно: никогда до седых волос, а то и до стука гробовой крышки мне не выбраться из-под опеки моих назойливых, непогрешимых советников…. Что как взяли под руки несмышленого государя после царского венчания и бракосочетания, так и ведут царя по жизни – где под руки ведут, а где и на веревочке тащат, как бычка… На веревочке с мылом, что горло царю-государю сдавила, почти перерезала…»
Мысли Ивана почему-то постепенно перескочили с крымских и ливонских дел на семейные. Докучливый присмотр Адашева над политической линией и проведением военных «потомка Цезаря и Пруса» шел параллельно с пристальным приглядом душевного стража Сильвестра за семейными делами государя. Как жить с царицей и как воспитывать детей, как блюсти церковное благочестие и стоит ли или не стоит отправляться в паломничество по святым местам – все это была прерогатива Сильвестрова. Иван с ужасом заметил, еще с давнишнего несчастливого паломничества на Белоозеро, когда Сильвестр резко и нелицеприятно выступил против него, его душевный страж был всегда категорически против таких порывов паломнических государя. Вот и здесь, паломничество царя с больной царицей вызвало просто неудержимый гнев Сильвестра. Иван не знал, что говорил поп Анастасии, только та была очень расстроена и не захотела своими горькими словами расстраивать супруга – лишь бы поехать к святыне Николе… И будь, что будет… Все равно надо выживать и цепляться за жизнь – это прочитал Иван в глазах Анастасии, отказавшейся рассказывать о стычке с Сильвестром буквально накануне поездки в Можайск в последний – еще не дождливый – день октября…
– …Было добро, да давно… – разрядил тягостное молчание под непрерывный шум дождя государь, многозначительно окинув насмешливым взглядом ближних советчиков. – …Будет ли опять?.. – спросил с язвительным укором. И безразлично ответил. – Надоело ждать… – И уже с напором и надрывом душевным. – Ой как надоело, ждать, когда самое время еще весной и летом надо было наступать и вероломному магистру Кетлеру шею ломать…
Адашев вспыхнул – это был острейший укол ему в сердце. Никакие успехи его брата в Крыму по убеждению царя не могли скрасить промедление наступления на ливонских рыцарей. С Кетлером можно было покончить еще весной, в начале лета – вот как четко, как никогда раньше, открытым текстом, без всяких обиняков высказался государь. И что-то дрогнуло внутри Адашева – прав был царь, пекущийся о военной победе, не знавший истинных причин болезни царицы, что разрывала его сердце и отвлекала от дел государевых… Еще бы, сделавшись магистром в момент разгрома Ливонии войсками Ивановыми престарелого Фюрстенберга, Кетлер, не мог ни весной, ни летом найти в своей стране и даже за границей нужных сил для борьбы с грозным врагом. Передышка нужна была ему, чтобы искать покровительства польского короля Сигизмунда Августа, а то и у шведов и датчан.
