В Можайском Никольском соборе отходило знаменательное величественное церковное богослужение. Многие из присутствовавших на нем догадывались, почему на этот раз содержание молебна составляло просительное моление к Господу Богу и святому Николе Чудотворцу, в связи со скорым военным походом русской армии на запад и многими нуждами и хлопотами государственной жизни в связи с необъявленной пока ливонской войной. Как никогда до этого, торжественно и громогласно в главном соборе Николина града звучал митрополичий хор на клиросе: отроческое сладкогласие сменялось мужественным ревом луженых мужицких глоток и всепроникающим редким басом кафедрального протодиакона в отличном от всех облачении – ленту-орарь носил на одном плече, но застегивал посредине на противоположной стороне – под рукой.
О тайной торжественной сути царского молебна перед деревянной иконой Николы Можайского чудотворца местные бояре и воеводы догадывались хотя бы потому, что любимец царя митрополит Макарий отрядил сюда в полном составе свой митрополичий хор, что потрясал слушающих своим сладкозвучием на клиросе. Вдохновенно творил свою службу владыка Макарий со стоящими по правую и по левую руку архиепископами, епископами и архиереями. С живыми выразительными глазами, седой окладистой бородой, выделявшейся на роскошной тяжелой митрополичьей ризе, владыка задал особо торжественный, величавый и богоугодный тон молебну у Николы Можайского. Многие если не все из богомольцев в Можайском Никольском соборе знали о трагедии на Белозерском богомолье с гибелью царевича Дмитрия, которому только что присягнули строптивые московские бояре.
На молебен у Николы Можайского царь Иван, словно снова бросая вызов судьбе и полагаясь на молитвы своего наставника-владыки, прибыл с красавицей-царицей Анастасией – после ее удачных родов – и двумя сыновьями-царевичами, трехлетним Иваном и трехмесячным Федором. Значит, царь, прибывший в Священный град с царевичами, родившимися после мистической гибели несчастного младенца-престолонаследника Дмитрия Ивановича, решил переломить в душе пророческое проклятие, случайно или намеренно вырвавшееся из уст преподобного Максима Грека в Троицкой обители по воле заклятых друзей государя – так рассуждали многие…
К тому же давно среди многочисленных паломников в Священный город к Николе Можайскому последнее время ходили смутные и туманные слухи, что царь грозы Иван Грозный готовится к новой войне – только куда войско повернет свое, к Черному или Балтийскому морю? – вот это не знали многотысячные толпы паломников. «Вот помолится царь Николе Чудотворцу и определится – куда с войском идти, на юг или на запад?» Так шептались в Священном городе многочисленные паломники, пришедшие со своим мольбами к Николе Можайскому.
Царев выезд – это пестро-великолепный и шумный многолюдный поезд из сотен саней, колымаг, с множеством вельможных бояр, князей, дьяков, придворных слуг, кучеров, поваров, в сопровождении охранного войска. Паломничество в Священный град русских – дело не шуточное, святое для каждого пилигрима-молитвенника, а уж когда во главе войска паломников к Николе Можайскому стоит сам царь, привезший к тому же к чудотворной святыне все свое семейство, и царицу, и своих сыновей-царевичей, – то это дело вдвойне и втройне святое и грандиозное. Чем не повод для такого святого и торжественного паломничества в конце теплого благоухающего лета – как не Рождество великого святителя Николая Мирликийского, почитаемого на Руси как Русского Бога!.. А тут еще благодарение царя и царицы за рождение двух царевичей и прошение самодержца чудотворной деревянной иконы Николы Можайского о Небесной Защите перед решительным общевойсковым походом – на Ливонию или еще куда?..
Двенадцать статных дьяконов, долгогривых мужественных красавцев звякали золотыми кадилам, в клубах пьянящего ладана и костерков толстых восковых свечей плыли величаво митрополит, архиепископы, епископы и архиереи, вторым их которых не по чину, а по духовному положению в ближней думе и по близости к царю Ивану был знаменитый иерей Сильвестр.
Огонь упоительно потрескивавших свечей в клубах ладана – перед золотыми окладами икон и серебряными подсвечниками – озарял разгоряченные лица вельможных бояр, князей, дьяков и чиновников царской свиты. И наполнял своды чудного Никольского собора, как меха крепким ядреным вином, редким басом великана-протодиакона:
– …Боговенчанному царю Московскому и всея Руси Иоанну Васильевичу, великому самодержцу – мира, здравия, радения и сохранения его на многие долгие лета… Долгие лета… До-о-о-лгие… Ле-е-е-та-а-а…
А государь Иван Васильевич, понимающий свой державный чин и стоящий с царицей на царском месте, неподалеку от святыни Николы Можайского, неотрывно во время службы глядящий в деревянный лик и желтый нимб Чудотворца-Меченосца, радостно и счастливо улыбался. Он был рад и великой здравице в его честь, озвученной мощным басом протодиакона, и тому знаковому и ободряющему, что наконец-то прочитал во взгляде Николы и на его нимбе…
