Смешанное разноплеменное войско новгородцев, псковитян, татар, черкесов, мордвы и черемисов опустошало беззащитную ливонскую землю на пространстве в двести верст, запросто побивая малочисленные немецкие отряды, выходившие из замков ему навстречу. Трусливые знатные рыцари ордена, погрязшие в роскоши и разврате, на целый месяц заперлись в своих замках-крепостях, бросив на произвол судьбы городские посады с беззащитным несчастным населением. Дорвавшиеся до живой добычи татары, словно вспомнив о Батыевом нашествии, увлекли в грабительство, разор и насилия своих русских, черкесских и прочих соратников. Наводя страх и ужас, новоявленные захватчики, которые немецкие хронисты называли «охотниками», жгли дома, грабили и насиловали женщин. Дошло до того, что изнасилованных – хором! – женщин привязывали к деревьям и осыпали градом стрел. Ни Шах-Али, ни Курбский не препятствуют расправам и грабежам, поскольку жители этой богатой земли и так выродились – в беспробудном пьянстве, бесстыдном разврате, безмерном корыстолюбии – мол, таких грабить, насиловать, убивать не жалко…
Воеводы Данила Адашев, Михаил Репнин выжгли посады Нейгауза, Киремпе, Мариенбурга, Курслава, Ульцена и соединились с основным войском Шаха-Али и Курбского, обратившим в пепел Алтентурн, под Дерптом-Юрьевым. Немецкие рыцари осмелились сделать вылазку из крепости Дерпта сильным конным и пешим отрядом числом в полтысячи, но безуспешно – они тут же были разбиты наголову. Войско простояло у крепости Дерпта около трех дней, ожидая новых вылазок. Взять крепость не было никакой возможности, потому воеводы одну часть войска увели к Финскому заливу, другие в сторону Риги и Ревеля. Войска ордена были разбиты близ Везенберга, сожжены предместья Фалькенау, Конготы, Лауса, Перкеля.
Воеводы, не дойдя всего тридцать-сорок верст до Риги и Ревеля, в конце февраля с толпами пленников и обозами богатой добычи возвратились к Ивану-городу. Оставившие Ливонию воины, посланные не для завоевания и оккупации этой земли, а единственно для разорения, по-своему с особым усердием отнеслись к исполнению возложенных на них полководцами и царем обязанностей – старались причинить ливонской земле как можно больше зла. Однако, закрывая глаза на зло, творимое его воеводами в ливонской земле, царь не закрыл глаза на зло, произведенное «по инерции» уже на русской земле. Узнав, что его корыстный дядя Михаил Глинский награбленному в Ливонии захотел увеличить грабежом в Псковской земле, царь Иван, изъявив благоволение всем другим воеводам, повелел в великом гневе взыскать с дяди-лихоимца всю, беззаконную добычу.
Оставивши Ливонию, Шах-Али с воеводами и боярами именем царя Ивана послали магистру Фирстенбергу после свершения «казни» грамоту: «За ваше неиспроавление и клятвопреступление государь послал на вас войско. Кровь пролилась от вас; если же хотите пред государем исправиться и кровь унять, то присылайте к государю с челобитьем, а мы все станем за вас ходатайствовать из жалости к земле, дымящейся и окровавленной…»
Шах-Али, действуя по согласованному плану, вызвался склонить царя к миру с магистром. Магистр прислал за опасной грамотой для ливонских послов и получил ее. Царь велел прекратить войну… Царь хорошо представлял, что Ливония, находившаяся в жалком состоянии, не только переговоров с Москвой, но и захочет опереться на одного из своих соседей, воспользоваться заключенным тайным союзом с Польшей…
Потому и представлялось нужным Ивану вернуться к переговорам с королем Сигизмундом Августом о вечном мире или о мифическом союзе против крымского хана Девлет-Гирея. Ведь недавно написал Иван Сигизмнду, что он понимает бедствие, претерпеваемое Литвой от губительных набегов крымчаков на южные литовские земли, и что время обоим властителям вразумиться в истинную пользу христианских держав. И даже общими силами сокрушить неверных злодеев, живущими набегами и грабежами… Единственное, что не понравилось Ивану в ответе короля, обязавшегося прислать своего посла для продления «вечного мира», срок которого истекает в 1562 году, что король его именует не царем, а «великим князем Московским». Думал царь – принимать или не принимать королевского посла Василия Тишкевича в короткий передых в Ливонской войне?.. Какой из короля союзник, если он не признает во властителе Третьего Рима царя, а по прежнему считает великим князем – без Смоленска, Северских земель?..
Для переговоров с королевским послом Тишкевичем Иван направил опытного Алексея Адашева. Несмотря на пробежавшую в их отношениях между ними черную кошку и некоторую подозрительность царя к окольничему, лучшего переговорщика у царя не было. Царь благоразумно пожелал держать пана Тишкевича на отдалении, не простив королю признавать в московском государе царя – ровне императорам и королям, при готовности вмешаться на заключительной стадии ответственных переговоров.
– На каких условиях ваш государь готов заключить мир вечный? – обратился Тишкевич к Адашеву.
