Почему царь задерживал начало войны с Ливонией – вплоть до 22 января, когда 40-тысячная русская армия перешла границу ордена?.. Не потому, что боялся ливонского или объединенного европейского войска на первых порах компании, войска, с которым не сладить его многочисленной, но плохо обученной разношерстной, разноплеменной армии. Война с Ливонией и ее возможными, но пока не обозначенными союзниками стало практически первым важным военным делом в жизни 27-летнего царя, во цвете лет и избытке энергии. Этим архи-государственным делом молодой, пылкий, тщеславный Иван пожелал заниматься самостоятельно – без надоедливой опеки ближних советчиков Сильвестра, Адашева, Курбского – в нем решающее слово оставалось не за ближней и, тем более, не за большой боярской Думой, а за царем.
Иван горячо верил в открывшиеся ему в мечтах и снах блестящие перспективы громкой и славной победы, несмотря на упорство ближних советчиков, жестоко порицающих царя за легкомыслие, сопутствующее организации и проведение похода на запад. Только после молебна в Священном Николином городе Иван, заручившись поддержкой митрополита и уверившись в Небесной помощи Николы Меченосца решился на бунт против непрошенных советчиков, своими кознями и интригами во время его болезни и присяги Дмитрию-царевичу чуть не укравшими у него заслуженную казанскую победу, и похитивших его волю воинника, царя Грозы. После Николина знака свыше и благословения владыки Макария на Можайском молебне и поддержки царицы Анастасии Иван твердо решил: то, что он позволял своим новоявленным настойчивым опекунам-советчикам, теперь уже никогда не позволит. И не потому, что в их советах и назиданиях нет резона, а потому что так или иначе все его ближние советчики объединились вокруг стража государевой души Сильвестра, жестоко порицающего, высмеивающего своего питомца, грозящего время от времени гневом и карой Господа и царю, и всему его семейству…
Играя с сыновьями и царицей ноябрьскими и декабрьскими темными вечерами, Иван шептал Анастасии:
– Только ты, ладо мое, и дети наши – моя великая опора и надежда последняя в схватке с судьбой и обстоятельствами… Вырываюсь, нет, уже вырвался я из-под невыносимой опеки советчиков-опекунов и страшного стража души моей Сильвестра… Многолетнее унижение мое закончено… Теперь ты, ладо мое, настоящий страж и опора души моей измученной…
Анастасия улыбалась и гладила по голове Ивана… Она снова, уже в седьмой раз была беременна – снова была счастлива и по-прежнему влюблена… Так бы и сидеть вместе, рядом с любимым, но царица знала, что царь готовится к новой войне. Его надо было поддержать, и Анастасия его поддерживала, как могла, словами тихими любви и нежности:
– Нет, милый, какой из твоей верной женушки страж царевой души… Я – любовь твоей души, покуда ты меня любишь, и я тебя люблю больше всего на белом свете… Знай об этом и никогда ни о чем не печалься и грусти… Потому что грусти и печали разъедают потихоньку душу, дают возможности образоваться в душе, как ржавчине, тоске и унынию… А это уже грех Божий – тосковать и унывать…
– Права ты, Настасьюшка, нельзя унывать царю русских воинников, православному царю Грозы, что опалит скоро западные просторы, до моря Балтийского домчит и молниями да громами отзовется стократным эхом… А мой страж души Сильвестр, и с его тяжелой руки советчики ближней думы, Адашев, Курбский, Курлятев, не видят во мне истинного природного царя Грозы, а смотрят на меня, как на младенца неразумного… Сердятся, высмеивают, грозят… Словно не царь Грозы перед ними, а опекаемая дитя грешное и бестолковое… Разве так можно?..
– Конечно, нельзя, милый… Но ведь они тебе помогают в твоем деле государевом… Тебе же тяжелее будет одному взвалить на свои плечи воз государственных забот и хлопот…
– Помогать-то помогают, только иногда от их помощи тошно… Как младенца в яслях опекают, ни шагу без них, ни вздоха… А дышать-то надо и шагать надо, и даже мчать – царю грозы… Иначе без дыхания и движения спеленатый туго младенец посинеет, как Дмитрий-царевич, в воду оброненный…
– Не надо, милый… – в голосе Анастасии клокотали слезы. – Не надо себе и мне душу надрывать…
– Прости, ладо мое… – Иван нежно обнял супругу. – Прости, прости, что про Дмитрия несчастного вспомнил… Просто он, с синюшным сплющенным личиком, неживым глазами все время у меня вот здесь… – Он положил себе ладонь на грудь, ближе к сердцу. Увидев слезы на глазах царицы, растерянно пробормотал. – Прости, прости… Распалили мои стражи души и советчики… Слава Богу, хоть одного из них, Андрея Курбского, еле-еле заставил убыть к войскам, славу полководца завоевывать… А то все словно объединились вокруг страшного стража души Сильвестра в пеленании моей души младенческой – до посинения… Позабыли, что царь Грозы взрослый человек и что он не хочет быть больше неразумным младенцем… Знаешь, милая, что меня больше всего возмущает в поведении стражей-советчиков…
