Всего лишь несколько минут он погостил на пепелище. И за то спасибо Мастакову. Дальше полетели. На другом берегу заповедного озера стояла другая избушка. Новая. И другой охотник жил в ней. Тоже – «новый». В смысле – молодой. Охотник стал выгружать своё добро из вертолета. А командир спросил, расчехляя оружие.
– Где тут самый крупный зверь? Куда от него лучше спрятаться?
– Утки нынче – как мошкары, – парень махнул рукою. – Вон там, за Тихим мысом.
За Тихим мысом в озеро шумно влетала река. Вода в ней в межень худела, обнажая каменные ребра берегов и таежный мусор, нанесенный разбойным половодьем. Береговые валуны в меженную пору «выходили» на волю, радостно сияли круглыми рожами, побитыми каменной оспой. Обсыхая, нагреваясь, валуны растрескивались от незакатного полярного солнца. Хорошо было валяться на тех камнях, будто на русской печке. Валуны эти казались Мастакову былинными, сказочными. Поглядишь на них и вспомнишь про дядьку Черномора и его богатырей, из моря шагающих на сушу. Самые крайние валуны – поближе к озеру – облюбовали чайки, нередко отдыхали, поживившись ленком или хариусом. Залетал сюда куличок и другая пернатая мелочь. А утка – та особенно любила Тихий мыс.
Пилоты – и художник с ними – за мысом пошмаляли в белый свет как в копеечку, распугали всю дичь, «убили ноги» и пришли довольные, пахнущие порохом, безбрежной волей, омытой ветрами. Между стрельбой за Тихим мысом Мастаков сказал Тиморею:
– Можно было бы тебе остаться здесь, порисовать. Только вот беда! – Летчик поглядел на небо: – Всё никак мы не построим памятник… Елки-зеленые.
– Что за памятник?
– Хорошей погоде.
– А-а! – Тиморей вспомнил давнюю шутку. – Я думал, вы уж давно построили.
– Увы! – Мастаков пошевелил своею покалеченной ногой. – Я тебе не рассказывал, как я стал гуманоидом? Из-за непогоды, между прочим…
Художник закончил работу в заполярном городе и домой улететь собрался, но – опять же! – подкачала погода. Тиморей просидел весь день в аэропорту, а на ночь решил вернуться в гостиницу, по-человечески отдохнуть. Покидая здание аэровокзала, Дорогин увидел какого-то чумазого наземного техника. И что-то вдруг вспомнил рассказ Абросима Алексеевича…
Догнавши человека в спецовке, художник спросил:
– Вы не Сморчухин? Нет? Ну, извините.
Тиморей пошел искать и оказался за барьерами, за предупредительными знаками. Его остановили строгим голосом. Дорогин вынул и показал краснокожее удостоверение Союза художников.
– У меня задание. Надо написать потрет вашего наземного техника. Сморчухин. Или как его? Сморкухин? – художник потыкал пальцем вверх. – Задание. Понимаете? Где мне найти героя?
Человек, остановивший художника, удивился такому «заданию». Однако вспомнил, что Драгулов, начальник управления авиации, – дядька Сморкухина, так что всё может быть.
Много работая над «Красной книгой», Тиморей Дорогин пришел к выводу: среди зверей все устроено проще и мудрее, чем среди людей. В дикой природе самый сильный «мужик» – в жестоком, кровавом бою! – должен доказать, что имеет право на любовь, что именно от него должен родиться ребенок-зверенок, такой же сильный, смелый, как отец. А у людей? Взять хотя бы наземного техника. (Дорогин представлял его по рассказам летчика.) Жил да был на земле какой-то хиленький Сморкуха. Сморчок. Во хмелю согрешил с бабёнкой, такой же неказистой. И пошло на косолапых ножках сутулое и чахлое потомство, с которым надо нянчиться. Мастаков рассказывал, сколько у него было всевозможных ситуаций, грозящих гибелью. И всегда он выходил победителем. А тут, из-за какого-то несчастного сморчка…
Стопка был немало изумлен насчет «задания». Потом самодовольная улыбочка поплыла по сытому лицу.
– Рисовать? Меня? Да ну-у…
– Я рисовал еще и не такие натюрморды! – успокоил Дорогин. – Каждый человек достоин полотна. Или романа. Или поэмы. Или анекдота…
Парень ощутил что-то неладное.
– Мне вообще-то некогда.
– Это недолго. Не волнуйся.
– А что от меня надо-то?
– Будешь позировать. Для начала посидим, чайку попьем. Поговорим о том, о сем. Как супруга твоя поживает? Ребенок?
– Ништяк! – Стопка поцарапал нагноившийся фурункул на скуле.
– Разводиться не думаешь?
Наземный техник вскинул брови, похожие на узкие мазутные полоски.
– А при чем здесь это?
– Я должен быть уверен, что рисую человека морально устойчивого. Понял? Такое задание. Сверху. Значит, все нормально у тебя с семьей?
Голос художника нехорошо подрагивал. И глаза смотрели нехорошо. И Сморкухин вдруг подумал, что никакой картинки рисовать с него не собираются. Тут что-то другое.
Стопка поднял воротник.
– Мне пора на автобус.
Смена у техника закончилась, и он успел уже остаканиться. Угарный запашок валил от наземного техника. «А потом из-за таких козлов самолеты падают!» – подумал Тиморей. И сказал напористо:
– Если ты свою жену с ребенком бросишь… пеняй на себя. – Художник зачем-то пальцем показал на небо. – У меня там всё схвачено…
– А у тебя с башкою всё нормально? – спросил парень.
– Я никогда с башкою не дружил! – признался Тиморей. – Поэтому я запросто уделаю тебя, если ты бросишь жену с ребенком!
