Наземный техник взъерепенился. Жидкие усики дыбом поднялись.
– Какого чёрта? Что ты начинаешь права качать?
Дорогин поймал его за грудки. Встряхнул. У бедолаги челюсть клацнула и усики от злости еще сильней встопорщились.
– Живи тихо, мирно! И никто тебя, гниду, не тронет.
Пронзительно глядя ему в глаза, Тиморей напомнил о далекой мерзопакостной осени, когда Абросим Алексеевич пострадал из-за того, что он, Сморкухин, торопился на свою свадьбу. Наземный техник повеселел. Теперь понятно стало, откуда ветер дует.
Собираясь уходить, он отмахнулся:
– Ты не суй свой нос, куда собака не совала х… хвост…
Дорогин треснул по хамской морде. Брезгливо отвернулся. Руки снегом вытер. Стопка, сбитый с ног, прокатился по обледенелому асфальту. Головой ударился о железяку, предназначенную для фиксации самолетного колеса. Голыми руками – всегда без варежек, – сгоряча хотел схватить железо, но оторвать не смог: примерзло. Вытирая теплую кровь с губы, техник понуро поднялся.
Ветер скулил в антеннах аэропорта. Поземка кубарем катилась по взлетной полосе. Стопка закурить хотел, но ветер не давал. Поежившись, парень подошел к двери буфета. Сплюнул кровь. Подумал и, резко развернувшись, пошел на остановку спецмаршрута, развозившего рабочих аэропорта.
Дорогин проводил автобус, покурил и вздохнул с чувством исполненного долга. Хмурыми глазами отыскал зеленый цветок, горящий на лобовом стекле такси.
Непогода усиливалась. Распахнутые рты динамиков забивало снегом, и плохо было слышно, что говорилось. Но и так понятно – какие «новости». Алыкель опять закрыл свои небесные ворота, закрыл и выбросил ключи в белый омут пурги.
– И когда вы только памятник поставите? – спросил пассажир, поудобнее устраиваясь на переднем сидении.
Водитель покосился в недоумении.
– Кому? Что за памятник?
– Памятник хорошей погоде. Давно уже пора, а мы всё чешемся. Здесь, на вечной мерзлоте, он будет очень кстати. Да, братуха?
Утро было ясное, морозное, воздух звенел задорной бронзой. И под крылом самолёта – когда взлетели – северная стылая земля словно бы звенела снежным серебром, отражая студёное жёсткое солнце.
И чего только нету в Москве белокаменной! «Птичье молоко» и то имеется. А если перейти через дорогу – напротив магазина «Птичье молоко» – находится, или находилась в те поры солидная организация. «Русский запас».
Скромный особнячок в центре Москвы построил именитый русский граф; в советское время об этом говорила медная доска с витиеватой надписью и барельефом графа. Во времена «разгула демократии» цветные металлы скупали на каждом углу, и медная доска исчезла – «накрылась медным тазом», если верить одному остряку. Украли, несмотря на охрану особнячка.
«Русский резерв» отгородился от мира сего массивными железными воротами, высокой каменной стеной. Там, за стеною – подобие земного рая. Подстриженная трава, цветы на клумбах. Скульптуры. Фонтанчик писает среди камней, разбросанных в художественном беспорядке. Живые рыбки лениво плавают в бассейне – миниатюрном озере. К воротам особняка с утра и до вечера подъезжают дорогостоящие машины – преимущественно иномарки.
Стояло лето, середина июля. Жара золотыми руками душила столицу – до полусмерти. Народ задыхался, потел и чумел. Ближе к полудню каменные кварталы раскалялись. Плюнь – железо и камень шипят как змеи, норовят ужалить. Воробьи и голуби прятались в тени, сидели с разинутыми ртами, а если взлетали – боялись опускаться на головы чугунных памятников или на жестяные сковородки крыш. Запросто можно зажариться. Пересыхала Москва-река. Пруды воняли канализацией. Помирали газоны, клумбы, роняя цветы и травы. Асфальт прогибался под машинами, под ногами прохожих. Дамский каблучок втыкался в тротуары – как в густую грязь. Вечером на это сумасшедшее пекло набрасывали белые смирительные рубахи из облаков. Народ облегченно вздыхал и выползал на улицы. С Воробьевых гор было видно большущее, багровое солнце, испепелившее самоё себя, и уходящее под землю Подмосковья. Столица оживала, как в добрые сталинские времена, когда приходилось ночами работать, а днем отсыпаться, подстраиваясь под вождя.
И вот однажды вечером за каменной стеною «Русского запаса» под сонными липами, спекшимися на жаре, встретились два человека. Один из них – солидный, чернявый крепыш, Аркадий Азарович Гуссаков. Второй – полковник Иван Ходидуб, мужичина гренадерского роста. Широкоплечий, лысый.
Расположились за мраморным столом. Курили, пили кофе из чашечек с золотым окаймлением.
Разговор касался Крайнего Севера.
– На днях ученые завершили одно из уникальных исследований, – сообщил Гуссаков. – Во льдах Таймыра больше ста лет хранились припасы продуктов экспедиции полярного исследователя Толля. Вы, наверно, читали, слышали…
– Толь? Да, да… – сконфузился военный.
– Толль, не в смысле – рубероид, – пояснил Гуссаков, – а в смысле – барон. Друг адмирала Колчака, если не ошибаюсь.
Полковник носом дернул – привычка. Он слабо знал историю, поэтому старательно поддакивал и постоянно кивал головой, как китайский болванчик.
