Уходя с совещанья, князь Шуйский очень внимательно осматривал переходы, лестницы и закоулки нового царского жилища, дважды останавливался, жалуясь сопровождающему его стольнику на одышку, и расспрашивал обо всём.
– О, сколь прекрасна створка! – дивился он, указывая на красивую, обитую бархатом и медью дверь, видневшуюся в конце коридора. – Куда ж это ведёт она?
– В государеву спальню ведёт, княже.
– А рядом – вон та, синяя?
– Та – в покои Григория Богданыча.
– Знатное место! И что ж, тут стражи нет?
– Не любит государь стражей возле себя – внизу стоят.
– То не добре! Надо стрельцов подле входа держать – надёжней будет! А тут что за лесенка? И без постилки?
– В царицыны светлицы ведёт она, да там ныне никого нет, ну, и не стелем ковров.
Вернувшись к себе уже в сумерках, Василий Иваныч увидел накрытый к ужину стол и двух поджидавших его гостей – своего соседа по двору князя Фёдора Мстиславского и вчера приехавшего казанского митрополита Гермогена. Первый был величавый старик с окладистой седой бородой, спокойным взором, неторопливым, благодушно-важным жестом и приятным низким голосом. Он много видел на своём веку: воевал при Грозном против Батория, был старейшим боярином в Думе при Фёдоре, ходил в большой чести и при Борисе, никогда не являясь ему препоною в добывании престола. Он честно сражался с Димитрием в годуновском войске, искренно жалел о смерти своего царя и присягнул его молодому сыну Федору, а когда не стало и его, то не сразу признал новую власть. И только убедившись лично в необычайном сходстве Димитрия с его отцом, а затем, увидев встречу царя с его матерью, перешёл на его сторону. Но скоро не понравилось старику якшанье Димитрия с казаками, бритьё бороды, польские кафтаны, новые порядки, вольнодумство и прочее. Однако, рассуждая, что сейчас, может быть, иначе и нельзя, он был уверен, что со временем всё это пройдёт и русский дух своё возьмёт. Собравшись служить «верой и правдой», князь Мстиславский не сочувствовал первому заговору Шуйских и не просил царя об их помиловании. Последующие же события – рассказы о подготовлявшемся казацком мятеже и в особенности весьма убыточные для него грамоты о беглых – заставили его призадуматься, А указ о свободной торговле, сватовство Димитрия к Марианне и последние новости о предстоящей войне с Крымом привели Фёдора Ивановича к возобновленью старой дружбы с Шуйскими. С самого возвращения их из ссылки Мстиславский видался с князь-Васильем и быстро подпал под его влияние, сделался не только другом, но и вернейшим сообщником его изменнических планов.
Второй гость Василия Ивановича, митрополит Гермоген, остановившийся в его доме, сегодня целый день отдыхал с дороги, ходил в баню, стоял на молитве и до вечера не удосужился побеседовать с хозяином. Монах, лет за пятьдесят, крепкого сложения, с сухим постническим лицом и такими же руками, он поражал чрезвычайной напряженностью сурового взгляда своих колючих серых глаз. Казалось, что, думая лишь о схимническом подвиге, он в то же время зорко видит грехи своих собеседников и неотступно следит за тем, чтобы никто ни на йоту не уклонялся от жёсткого устава церкви. Молва его считала «благим упрямцем», а заботливые сенатские бояре так расхвалили царю «правдолюбие» и преданность, что он согласился вызвать его из Казани и назначить членом Сената. Но не знал Димитрий, какого ярого и косного ревнителя православной старины приближает он к себе, – ему не рассказывали, как этот Гермоген насаждал в Казани свою веру. Разорив там все татарские мечети, он при помощи кнута, ужасных пыток и тюрем «призывал» татар в лоно православной церкви, неумолимо заставляя креститься. Он неотступно следил за ними и после крещенья, и если узнавал, что кто-нибудь из новообращённых не выполнял всех церковных обрядов, то хватал его и без пощады замучивал до смерти. Несколько сот «неверных» умертвил он, таким образом, искренно полагая, что лучше им умереть от руки палача и быть в Царстве Небесном, чем жить без христианской веры.
Хозяева и гости ужинали молча, хлебали щи с белужьей башковиной, прикусывая постным пирогом с черникой, крестясь перед каждым новым блюдом. После трапезы перешли наверх, в особую небольшую горенку, любимую хозяином, с двумя лежанками, полсотней икон, лампадами, мягкими коврами, запахом пыли и розового масла в жаркой духоте. Здесь, закрыв окна ставнями, они тихо беседовали, Шуйский рассказал, зачем его вызывали к царю, и делился впечатленьями:
– Гаврилка Пушкин да и все они не хотят отъезда царского в Литву и самого его сумели уж науськать. Но мы тож не молчали и совет дали иной.
– А может ли он, приняв корону польскую, к ним не отъезжать? – спросил Гермоген.
