– Не согласятся на то паны – хочь на венчанье своё должен он туда явиться, а это не меньше трёх месяцев. И за то время успеем другого царя выбрать. Да, не говоря уж об отъезде, выгоден нам сей польский зов: скажем всем – потому и зовут его, что латынскую веру у них принял и что там это всем ведомо, здесь же скрывают от народа. Треба нам всемерно поддержать поляков этих, чтобы ещё раз приехали и у всех на глазах умоляли его.
– А как же то дело, что мы хотели?.. – спросил Мстиславский. – Аль раздумал?..
– О нет, друже! Токмо отложим хоть до Масленицы. Ежли новое посольство прибудет, то посмотрим – можа, и так обойдёмся, коли царь решит в Литву ехать. А коли нет – выполним.
– Про что глаголете? – удивился митрополит. – Каки делы задумали?
– Так, было тут заделье одно, да прошло… Теперь не стоит говорить, – ответил Мстиславский.
– От меня не таися, Фёдор Иванович! – заметил монах. – Всей душой аз с вами есмь и чую, куда гнете! С сим царём нам не жить! По всей Руси стон стоит! Заезжали мы по дороге к Сергию преподобному и слышали, како там по грамоте царской достояние Господне отымали. Писано было взять тридцать тысяч Рублёв – уж то ли не грабёж! – так нет же, ин мало им сего богатства; забрали, почитай, на пятьдесят! Сосуды драгоценные, ризы жемчуговые в лари валили и токмо дарохранительницу из камня самоцветного оставили – никто её не купит! Плачет братия, ночные бденья стоит в соборе, и пост сугубый наложили. Да ещё, говорят, и земли у них возьмут! Где ж тут православный царь? И не треба ли помыслить другого?.. Так что ж вы, други, задумали?
– Не скрою от тебя, владыко, – отвечал Шуйский, – кончать хотим с расстригою. Есть у меня человек некий, – пожалуй, и назову: дворянин Шеферетдинов – татарский выродок. Готов он с товарищами сей подвиг совершить, но теперь обождать придётся. Ныне видел, что пробраться во дворец нетрудно: царицыны покои там впусте стоят – туда бы и залезть во благовременье, а дале по лесенке прямо к его опочивальне выйдешь.
– А не зря ли отлагаешь? – продолжал Гермоген. – Творить надо вскорости – не можно терпеть боле: гнетёт тоска! Дондеже не тронули вотчин монастырских, нужно упредить злодейство и не медлить! И не спроваживать мерзавца за рубеж – грешно и на литовский престол сажать расстригу!
– То верно, да не таково просто, владыко. Не ведаешь ты жизни нашей – поживи, и сам увидишь! Коли удастся Шеферетдинову совершить своё, то – слава те, Господи! – всё кончено. А ежли нет, так будем ждать приезда шляхтёнки Маринки, а с ней ксендзов да пьяных поляков. Полчищами наедут – озорные, чванные! Буйством своим они скорее нас народ раззудят, и тогда мы выступим. Теперь же и мыслить нечего! Сказывали, что с приездом этим задержка выходит и будто бы дурак Гаврилка рад тому. Но то не ему, а нам в руку К весне и казацкие полки разъедутся, мешать не будут, и сами мы лучше приготовимся. Не надо торопиться – видели уж, к чему спешность-то ведёт!
– А с какою силою выступать будете? – спросил Гермоген. – Ни стрельцы, ни народ супротив царя не пойдут. На одних челядинцев надеешься, что ли?
– Не токмо не пойдут, но, гляди, как бы на нас не кинулись! Действовать будем тайно. Всё обдумано, друже, не сумлевайся. Самое опасное для нас – это казаки. Они могут и посля успеху нашего броситься на бояр и всех зарезать! Единожды уж собирались – разве не слышал?
– Да, ведаю. Но и смерды могут то ж учинить!
– Коли казаков не будет, то всё ладно пойдёт, черни же московской не так уж боимся. Видали её!
– На всякий случай, – сказал Мстиславский, – стянем сюда своих людишек с вотчин – тож до трёх тысяч наберётся. Воеводить же буду яз.
– Ты, княже! О, молодец чудесный! Обрадовал! За твоим именем вся Москва пойдёт!
– А ты, владыко, – наставительно молвил князь Василий, – со Крестом выйдешь: тебя тож в народе чтут. Не откажешься?
– Что ты, княже! Хоть голову сложу! Да поможет Владычица!
– Яз так и мыслил! Вот и договорились. Но треба тайну нашу берегчи, как святыню! С царём не ссориться, потакать ему во всём, сносить обиды и тем доверье заслужить.
– Говоришь, с его невестой ксендзы приедут? Стало быть, она нашей веры не приемлет?
– Нет, друже, в своей пребудет.
– Коли так, то вижу – придётся мне допрежь вас с крестом ходить: не могу стерпеть, чтоб еретичка в церкви стояла.
– И что ж ты творить будешь?
– Что Бог приведёт, то и буду! Возопию гласом велиим в соборе, на площадь выйду, ругать учну, пока не схватят аль не убьют на месте! – произнес Гермоген возбуждённо и сильно.
– Прискорбно слышать таки речи, – ответил Шуйский. – Кака польза оттого, что тебя схватят аль – сохрани Бог! – кончат? Пропадёшь ни за что! И нам затруднишь действия: усилят охрану, да ещё розыск учинят, и тогда, почитай, пропало наше дело!
– Пропало? То Божья воля! А мы терпеть не можем. Не знаешь ты меня, княже! – говорил монах уже громко, вставши во весь рост и тряся бородою. – Николи, доколе дух не испущу, не соглашусь с тобою! Укрепи мя, Господи, да не одолеет сила вражия! Аминь! – закончил он с большой силой и широко перекрестился.
