И он попытался далее сколь возможно мягче и проще изложить ей создавшееся в Москве положение: недовольство бояр его правлением, новшествами, борьбу свою с московской стариной, которая оказалась сильнее, чем он думал, дикость и неграмотность населения, не понимающего его намерений, и прочее. Она плохо уяснила себе разные обстоятельства – всё было так внезапно, ново и тревожно, что разобраться в довольно сбивчивых и неспокойных словах своего коханого была не в состоянии, – но почувствовала всю серьёзность речей Димитрия, наболевшую горечь их, а за ними и какую-то пока ещё очень смутную, но живую опасность и стала очень внимательной.
Но он вскоре перешёл от делового разговора к приятным для него мечтам о лагерной жизни среди войска, о резвых жеребцах и о весёлых пирушках без бояр и дьяков, как было на походе в Москву. Сидя рядом с ней, он незаметно склонился к её креслу, вдыхал её запахи, смотрел на маленький башмачок, взял ручку и несколько раз поцеловал её; она не возражала, даже, видимо, была довольна. Ощутив в ней не только друга, но и любящую женщину, он расчувствовался, размяк и уже раскаивался, что огорчил её тяжелым разговором: не всё ли равно, как она будет молиться у себя дома за эти три-четыре недели до похода, а там, в дороге, никаких иезуитов с ними не будет, и всё пойдёт хорошо. Вызывать же слёзы на этих чудных очах он не хочет и скорее готов отдать себя на растерзанье, чем обидеть её чем-нибудь! И он целовал её…
– Мне и на войне нельзя будет молиться по своему молитвеннику? – спросила она неожиданно, посреди его ласк.
– О, дорогая! – проговорил он, припадая головою к её груди. – Молись как хочешь не токмо там, но и здесь! Ни в чём тебе не перечу!
Она быстро отдёрнула руки, вырвалась и произнесла взволнованно:
– Как?.. Что сказал царь?! Он не перечит?!. А не говорил ли он, что коли хотим на престолах сидеть, то надо хоть на время забыть всё это! И видела я, что не шутит царь! А теперь?!. Где теперь царёв рассудок? Не стыдно ли!..
Димитрий молчал, пораженный её упреком, больно его задевшим и в то же время понравившимся ему.
– Не краснеть надо, – продолжала она серьёзно, – но быть твёрдым! – И отчеканила со всей решительностью: – Мы будем делать то, что нам необходимо! Ни перед какими трудностями не отступим! Господь Бог поможет нам и благословит!..
Надо ли говорить, какую любовь и дружбу и деловитость почувствовал молодой царь от невестиной укоризны и вместе с тем поддержки! Расстались они настоящими друзьями; в заключение же она, награждая его поцелуем, сказала, что если царь будет её слушаться, то скоро затмит своею славой всех королей Европы.
Оставшись одна, Марина крепко задумалась обо всём слышанном. Её мечты о величии московского престола, несметных богатствах, всеобщем преклонении и задавании тона в столичном обществе ощутительно потускнели от сообщения Димитрия. Да, кругом неслыханные почести, коленопреклонённые бояре, клики народа, пушечная пальба в честь её и прочее! Она уже видела, что значит быть царицей, увидит это и ещё много раз! Но и злые взгляды окружающих, самых близких к ней русских людей, царёвых родных, тоже видела! Даже его мать и та смотрит недружелюбно! Чего же ждать от посторонних?! А сам он уверяет во вражде к нему чуть ли не поголовно всех бояр и епископов!.. Разве не ужасно!.. Вчера пани Тарлова рассказывала о каком-то боярском заговоре на его жизнь, бывшем зимою, – жаль, что она не спросила царя об этом. Но, стало быть, правда, что они хотят извести его и, может быть, до сей поры не отказались от этой мысли и подготовляют убийство?! Как всё странно, необычайно и тревожно в этой Москве!.. Конечно, бояре не прощают ей католической веры – она думала об этом и раньше, – но, по-видимому, не только веры, а и всего её высокого, по сравнению с ними, обличил. Однако она не из трусливых, вражды их не боится и не только заискивать перед ними не станет, а и кончиком пальца не шевельнёт, чтобы снискать их расположение. Она им покажет, что значит королева из Польши! И уж конечно не будет учиться, как держать себя, у старой царицы или у этих толстых московских дур – именитых княгинь, приставленных к ней для обихода.
Но совершенно правильно, что не надо в таких условиях налегать на свою веру: народ любит, чтобы государи были одной с ним молитвы, и не следует раздражать чернь новой религией посреди всеобщей вражды. Отцов иезуитов можно и не принимать – обойдёмся без них, – обряды русские тоже можно исполнять, оставаясь в душе истинной католичкой; тут даже и греха никакого нет – Бонифаций благословит на это. Но показать себя царицей, независимой от мелких предрассудков этой свинской страны, не унизиться до подражанья дикарям, соблюсти достоинство необходимо во что бы то ни стало, и она от этого не отступит!
Сегодняшнее свидание с Димитрием дало ей почувствовать, что он несомненно страдает; она видит теперь причину его перемены, постарается понимать его глубже и, не пугаясь трудностей, будет ему верной подругой и помощницей до конца.
