Как ни тронут был Димитрий её словами, но объяснить ей все причины своей хмурости – ненависть бояр, измену Романова и прочее – не пожелал и уже хотел сослаться на зубную боль, как Марина, приметив заминку, спросила не без ехидства:
– А может быть, есть ещё друг, первее невесты?
– Ой, что ты! – воскликнул он искренно. – Бог с тобою! Да и недовольства нет во мне, а так, взгрустнулось от прохладности чувств царицы Марины Юрьевны…
– Стараюсь с государем в лад держаться, – ответила Марина, сваливая на него вину холодной встречи. – Как цезарь, так и я! А ходили слухи, что он видается с принцессой Годуновой, переписку с ней ведёт, каждый день гонцов гоняет и подарки шлёт?!
– Вот до чего доходят сплетни! – горячо запротестовал жених. – Не стыдно ли слушать бабьи сказки, распущенные врагами в досажденье нам! У нас здесь без вранья, как без хлеба насущного, едина дня прожить не могут!
– То бают царёвы ближние! Не знаю уж!..
– Ближние! Нет у меня ближних! – крикнул Димитрий и в волненье хотел было заходить, по своему обыкновенью, из угла в угол, но комната оказалась так мала, что он затоптался на месте. – Кроме тебя никаких друзей не ведаю! Ты – единственный мой друг до гроба! Все же остальные… Не стоит и говорить!
– Что ж остальные? Враги, что ли?
– Пожалуй что и так!
– Вот как! Что я слышу?!. Царь в своей столице посреди врагов живёт!.. В своём дворце!.. Непонятно мне! У нас другое говорили…
– Не спрашивай, – сама увидишь!
– А как же твоя мать, твои дяди? И они тоже?
– Мать не враг, да глупа безмерно. Кроме скуки, от неё ничего не вижу, и от дядей тоже. Не с кем слова сказать, о душе своей поговорить, все только льстят, подачек ждут, да ещё боятся…
– Крепко наказуешь, что ли?
– Пальцем никого не тронул! А не любят! Даже гибели моей хотят! Вот!.. Возненавидят и тебя!
– О Матерь Божия! За что же? Да сохранит нас святой Мартин!.. Но почему всё это?
– Долго рассказывать! Имей терпенье – всё сама увидишь и поймешь. Но пребывать тут, в Москве, больше нет охоты. После свадьбы иду в поход – там найду и покой и людей без лести.
– А я?
– Едем вместе!
– На войну? Вот не ждала! Ха-ха! – сказала она, вдруг оживившись. – Что ж! Пожалуй! Не откажусь! То будет весело! А как я поеду?
– Об этом успеем поговорить. Отправимся без роскоши, без карет и нарядов, по-военному.
– Прекрасно! Беру с собой лишь Стаею и отца Бонифация для моей молитвы.
– Святого отца брать нам нельзя. Не гневись, но скажу моей коханой, что здесь надо держаться ближе к нашей вере: и креститься по-русски, иконы целовать по-нашему – не в уста, а в ножку – и вообще показывать себя православной царицей.
– Молиться по-русски? Зачем же это? Отец Бонифаций учил другому!..
– Отца Бонифация и всех польских езуитов здесь ни принимать, ни слушать нельзя. Если Марианна желает твёрдой поступью в царицах ходить и мне помогать, то первее всего с латинской верой надо распрощаться! Не навсегда, конечно, – прибавил он, заметив её недоуменный и огорчённый взгляд, – не навечно, а хоть на первое время, и не всерьёз, а так, для виду только. Прикинуться надо православной, втайне же можно и при своём остаться – никто не увидит!
– У нас в Самборе иначе толковали! Ведь царь принял нашу веру, причащался у кардинала – как же всё это выходит?!
– Тебе, наверное, говорили, что я тут католичество распространяю и костёлы строю! Ха-ха!.. Но сего нет и никогда не будет! Невозможно это! Нечего и говорить об этом! И я дал Гонсевскому прямой ответ о вере ещё в ноябре. Ужли тебе не сообщали! Теперь же, поверь мне от всей души, говорю тебе! – нельзя о том и думать! Если хотим на престолах сидеть, то всё это забыть надо. Ты приметила злые взгляды епископов, и бояр, и челяди – сие оттого, что ты иноверка! – Он видел, какое потрясающее впечатление производят его слова, как она, широко раскрыв глаза, остановилась в неподвижности, готовая зарыдать или разразиться гневным припадком, но не дал ей слова сказать и горячо воскликнул: – Я всё, всё готов сделать для моей царицы, хоть голову за неё сложить во всякий час, но в сём деле – не могу! Верю разуму твоему – ты всё поймёшь и сама одобришь!
Марина действительно была очень взволнована и огорчена: перед отъездом кардинал уверял её, что она едет к царю-католику для того, чтобы вместе с ним проповедовать святую веру среди еретиков, и на это дело должна направить все помыслы, как свои, так и своего супруга. А он говорит – надо забыть о вере!..
– О, сколь тяжко! Матерь Божия! – произнесла она в угнетённом раздумье и, взглянув на икону, перекрестилась.
– Прости, дорогая, любимая! – заговорил он весьма ласково. – Не гневись! Я всё, всё объясню тебе!
