Приехавших с Мариной шляхтичей разместили в городе, по обывательским домам, где, согласно предупреждению Афанасия Власьева с дороги, уже было приготовлено помещение на две тысячи всадников.
Но оказалось, что квартир этих не хватает даже и для половины прибывших (их было около пяти тысяч), причём многие заняли по два дома, чтобы расположиться со своей челядью, лошадьми и обозными телегами. Пришлось отвести гостям все без исключения купецкие жилища, потеснить дворян и даже некоторых не очень высоких бояр, оставив незанятыми лишь негодные для благородных панов домишки мелких ремесленников и освободив от постоя стрельцов.
Неурядицы начались с первого же дня появления «доблестных рыцарей» на московских дворах и, разрастаясь не по дням, а по часам, к концу первой недели обратились чуть не в бедствие для многих жителей столицы. Москва нередко видала иностранцев, но хуже этих не могла никого припомнить: англиканцы, шведы и прочие вели себя хоть и высокомерно, но сдержанно, стараясь не раздражать «тёмных московитов», не обижать людей и не задевать обычаев. А наезд этих «господ» сравнивали со старинным татарским нашествием, когда победители делали всё, что хотели, не считаясь ни с честью, ни с лестью, не различая своего добра от чужого и забирая женщин для удовольствия.
В довольно большом, переполненном жильцами всякого возраста доме богобоязненного купца Вавилы Глебыча происходили, по его словам, «содом и Гоморра» и всё «житие» было перевёрнуто «кверху дном»! Старый купец со всеми домочадцами – дочерьми, зятьями, внучатами и прислугой – был выселен в сарай, наполовину занятый пожитками гостей, и превращен в слугу на побегушках для приезжего пана Лещинского с четырьмя его холопами. Все они поместились в купецком доме, вышвырнули на двор иконы, заставили целый день и всю ночь мыть полы и стены, постелить лучшие ковры, полавочники, дорогие скатерти, чистить своих коней, свою одежду, сапоги, кормить их и всячески угождать.
Вся семья только и делала, что обслуживала постояльцев, принося им всё, что имела, и Вавила уже считал бы себя разорившимся, если бы не догадался своевременно закопать в землю горшочек с двумя горстями золотых. Все уже готовы были помириться с своей участью, тем более что отовсюду шли известья о лишеньях, ещё более страшных, чем выпавшие на их долю, но бедствия не остановились на этом. Две замужних дочери Вавилы Глебыча привлекли внимание гостей – молодых, здоровых мужчин, скучавших по женскому телу и совершенно откровенно о том заявлявших как старику, так и им самим. На четвёртый или пятый день постоя Лещинский через переводчика-холопа приказал, чтобы они по очереди являлась к нему на постель, и пригрозил, что «ежели сего не будет, то подлый старик и его пся крэв[22] – дурацкие зятья – отведают плетей». Купец уже дал было наказ дочерям выполнить требование пана, но зятья не согласились и, явившись к постояльцу, униженно просили его о милости, плакали и убеждали на коленях. Пан, не понимая по-русски ни слова, всё же догадался, о чём его просят, и, сняв со стены нагайку, отхлестал парней по головам, но они не тронулись с места и продолжали просить. Тот расхохотался.
– Гей! Хлопцы! – крикнул он в открытую дверь своим холопам. – Глядите, сколь туги московские башки! Даже плеть не берёт! Кха, тьфу! – плюнул он на просящих. – Гоните их на скотный двор – кто же пускает свиней в горницу! Они, пожалуй, тут и нагадят! Ха-ха!.. Взашей их!.. – И ушёл в другую комнату.
Трое холопов немедленно бросились на несчастных и, работая палками, погнали их вон; но тут один из зятьёв – здоровый детина, – получив крепкий удар по затылку, вдруг обернулся и со всего плеча хватил поляка кулаком в лицо. Тот с громким криком упал на половик, тем временем и второй зять толкнул другого холопа ногою в живот и тоже свалил на пол, а третий убежал к своему хозяину Через минуту последний вышел с саблею в руках и, увидав валяющихся своих слуг, замахнулся на москалей оружием; они, не дожидаясь удара, быстро выскочили в сени и скрылись в своём сарае. «Рыцарь» не решился войти туда и расправу учинил иначе: поймав на дворе старого купца, он приказал холопам немедленно выпороть его плетьми, что и было исполнено, а вечером одна из дочерей была приведена к Лещинскому.
Вавила Глебыч наутро ходил жаловаться русским властям, но толку не добился, обращался и в Кремль – хотел подать челобитную самому царю или хоть Басманову, – но ни до кого не добрался: там люди точно с ума сошли – кто в неслыханных пирах, а кто в заботах об этих торжествах. Никто не хотел слушать обиженного старика, многие смеялись над ним, и он, промаявшись целый день, не нашёл даже места, куда бы можно было обратиться с жалобой. А былые царские приёмы на крыльце, когда всякий мог подать ему челобитную, оказались на это время отменёнными – царю некогда было заниматься мелкими делами.
