Рассказы, один другого страшнее, о польских бесчинствах и насилиях ходили из уст в уста по всей Москве, распространяя в народе смущение и тревогу, подрывая доверие к властям и любимому царю. Доля печальной правды перемешивалась в них с кучей злостных измышлений, усердно сочиняемых уже не только кружком Шуйского, а и всеми потерпевшими купцами и дворянами. Впечатление усугублялось ещё тем неподражаемым и всем известным шляхетским бахвальством, с каким они использовали выгоды своего исключительного положения, как царские гости, приехавшие на свадьбу с самой невестою. Они везде и при каждом случае напоминали москвичам, что это они, поляки, дали Москве царя Димитрия, что он обязан им престолом и после свадьбы будет расплачиваться за это – выдаст обещанные Смоленск, Чернигов и многие бочки золота. Всё это вносило столько недоуменья, раздраженья и прямой злобы, что проповедовавшийся боярскими агентами польский погром находил сочувствие даже в преданных царю низовых массах и не встречал возражений в стрелецких полках. В разных концах города было уже несколько драк между русскими и поляками, главным образом – польскими челядинцами, державшимися ещё наглее своих господ, и кое-где эти ссоры кончились убийством польских холопов.
Вельможные паны забеспокоились и, будучи осведомлены о всяких слухах и базарных толках, почуяли в недоброжелательстве москалей опасную угрозу. А главари приезжих – Юрий Мнишек, Вишневецкий, иезуит Стадницкий и другие – учинили совещание, каковое и решило принять меры предосторожности. Было приказано вооружиться всем, от пана до последнего конюха, и на другой день все поляки оказались обвешанными саблями, кинжалами и пистолетами, на многих были медные шлемы, а на некоторых и панцири. Тут выяснилось, что почтенные гости приехали к царю Димитрию не только с поздравительным словом, а и с удивительным запасом всякого оружия: чуть не у каждого пана в сундуках были ружья, сабли, палаши и разные доспехи. Не хватало лишь пушек, чтобы свиту царицы Марины можно было считать крупной военной силой, не уступающей находящемуся в Москве стрелецкому войску. Но поляки привезли с собою очень мало пороху – боялись взрывов в дороге, да и хорошо знали, что в Москве можно купить его сколько угодно как на базарах, так и у хранителей казённых складов за недорогую взятку. В один день они скупили почти всё, что имелось в охотничьих лавках на Красной площади и на толкучке, но этого было весьма мало; торговцы говорили, что своих запасов они при торговле не держат, хранят дома, и завтра привезут сколько хочешь, только плати деньги. Однако вышло всё по-иному. Василий Шуйский, извещённый в тот же вечер о скупе пороха на базарах, немедленно послал сказать купецким старшинам, чтобы всякую продажу его завтра же прекратили и говорили бы покупателям, что товару сего у них нет. Боеспособность поляков вовсе не входила в расчёты князя: он предполагал натравить на них московскую толпу, возможно больше перебить их и тем избавиться от опасной силы, могущей выступить и на защиту царя. Торговцев огневым зельем было в Москве столь немного, что все они ещё до открытия базара были извещены об указке своих старших и, не колеблясь, наотрез отказывали покупателям в продаже пороха. Это произвело немалое впечатление на рядовых москвичей, одобрявших купецкую меру, а ещё большее – на самих поляков, понявших неслучайность отказов и увидевших в таких мерах заговор против себя. Не удалось им достать зелья и в казённых складах, ибо заведующий ими дворянин Турчанинов (родственник князя Мстиславского) неожиданно отказался от взятки и ничего не дал, а кроме того, велел немедленно затворить крепкие складские ворота и запереть их на все засовы.
В дальнейшем паны выяснили, что враждебность к ним со стороны населения растёт изо дня в день, что ходить или ездить в одиночку стало уже небезопасно и по ничтожному поводу можно ждать вспышки обывательского раздраженья с разгромом некоторых домов. Они обратились к царю с просьбой – выдать шляхтичам казённого пороху, но тот, очень удивившись, спросил, зачем это им нужно и почему так много. Услыхав же, что они боятся погрома, засмеялся и уверенно заявил, что у него в столице его гостям никакой беды не грозит. «Но говорят, – прибавил он, – что ваши хлопцы держат себя неучтиво, пьянствуют и задирают моих людишек, девок портят и над верой смеются. Сего у нас не любят, и драки оттого бывают».
А боярин Пушкин в ответ на обращенье Мнишка и Вишневецкого с той же просьбой весьма недружелюбно возразил:
– Зелья, что вы просите, хватит на три тысячи самопалов – неужели вы привезли с собою столько огневого оружия? Как будто не на свадьбу, а на войну собрались! Да сверх того ещё имеете сабель, панцирей и прочих доспехов несметное число! Когда дорогие гости на нашем пиру в военных латах сидят, стало быть, и нам, хоть из вежливости, надо то же одеяние носить. Мы же у себя дома непривычны к таким тяготам.
– Но ведь нам угрожают!
