У протопопа церкви Грузинской Божьей Матери отца Савватея сидели после вечерни гости: церковный староста Полуехтов – из захудалых дворян, крупный торговец овчинными шубами, знакомец Василия Шуйского и сбытчик производства княжеских мастерских; купцы с Глаголя Аникий Палыч и Вавила Глебыч, а также двое старост из торговых рядов. Угощаясь наливками и медовыми калачами, они беседовали хоть и неторопливо, но нервно, не сразу отвечая на волнующие вопросы о делах «великой тайны» и «нужд государских»… Руководящая купеческая головка собралась тут в трудную минуту для отыскания выхода из создавшегося положения, для выработки плана совместных действий и хотя бы приблизительного подсчёта своих сил и возможностей. В этом смысле и вёлся заветный разговор, со всеми предосторожностями, с отсылкой из дому всех прислуг и возложением их обязанностей на попадью, с ограничением еды лишь холодными прикусками, закрытием окон ставнями и тому подобным. Шубный торговец Полуехтов обстоятельно сообщил о последней сходке у князя Шуйского, где было до пятнадцати человек виднейших бояр и где он допущен был сидеть в углу, не говоря ни слова, чем и был весьма доволен. Говорили там, что заговор на царя-расстригу совсем уже готов и что можно бы и приступить к действию, но лучше подождать неделю или две, пока не дойдёт до Москвы большой отряд идущего на войну северного ополчения. Его предполагают встретить своими людьми и потихоньку разъяснить воеводам, что если царя Дмитрёя не будет, то и на войну их боле не пошлют, а вернутся они к себе домой без медленья. Думают князья, что отряд тот им поможет или хоть заручку даст, что не позволит черни кинуться на бояр. Что же касается нового царя, какой воссядет после расстриги, то об этом на собранье никто не сказал ни слова. Стороною же он слышал, что многие хотят Мстиславского или одною из Голицыных, а Шуйского мало кто хочет, хотя он и есть первый всему коновод: не любят его и боятся за хитрость. Сам же Василий Иваныч на днях сказал ему, что бояре, коли ничья рука в шею им не даст, не выберут его – знают, что казны раздавать им не станет и потребует доброй службы, а они желают-де большие прибытки даром получать.
– Видишь ли, Семён Прович, – сказал купец Аникий, – яз тоже с ним о сём баял, и повиделось мне, что князь не прочь от венца, но, одначе, мне того не сказал.
– Не токмо не прочь, а и впрямь подмоги нашей ждёт! И мне шепнул – пусть-де купцы поразмыслят о сём.
Помолчали. Они давно уже сходились в этом доме, вели разговоры о своих делах и нуждах, ругали новые порядки, отводили душу и так пригляделись друг к другу, что знали мнение каждого без вопросов. Но за последнее время жизнь так скакала вперед, за неделю накапливалось столько событий, что раньше и за год не бывало. Давно ли они здесь же, горько жалуясь на утесненья от поляков, учили один другого, как надо сохранить своё добро от грабежа, а ныне это кажется уже давно прошедшим. Теперь уже не о польском засилье приходится речь вести, а о настоящем «государском деле», о свержении негодного царя-расстриги и выборе другого, о боярских притязаньях на престол, военных отрядах и прочем, без чего нельзя изжить своих напастей. Это всё они понимали, но – весьма скупые на слова – не спешили бросать их зря, не подумавши, в таком исключительно важном случае. Попадья угощала, кланялась в пояс, гости хвалили её приготовленья и всё время как будто с радостью отвлекались этим от темы своего разговора, пересыпая её посторонними речами.
Неизбежность падения Димитрия не вызывала у них сомнений, но каким образом купецкая братия сможет вмешаться в государственные дела и выдвинуть своего ставленника на царский престол, было далеко не ясно. Силою они располагали немалою: не говоря уже о крупных денежных запасах, купцы вели за собою и часть населения – зависимых от них мелких торговцев, а также ремесленников, строителей, ямщиков и прочих. Они не сомневались, что купечество всех видов поймёт заботу главарей о «своём царе», который стал бы пещись прежде всего о них, купцах, а не о боярах, как прежние цари, и не о беглых холопах, как сей Димитрий, и будет радо поддержать их, чем может. Но что оно может? Не пойдут же торговцы на кремль с оружием, которого у них нету! И не в Сенате же заявят о себе!.. Протопоп Савватей, крякнув и кашлянув, наконец сказал:
– Удумал вот что: когда сие совершится – расстригу изведут, – то боярска Дума соберётся и с патриархом решать царя учнёт. И тут треба нам собрать своих людей со всей Москвы, чтобы шли ко дворцу и крепко голосили за наших старшин, чтобы в Думу их пустили, Князь Василий тоже поможет, чтобы пустили, и тогда те старшины и крикнут в Думе его царём. Народ же на улице будет орать непрестанно.
– Сие можно учинить, – ответил не сразу Аникий Палыч, – ежели бояре о том загодя не проведают. А ежели разузнают, то не допустят ни нас, ни народу и кремль запрут.
– Проведают же беспременно, – заговорил ещё один. – Како можно поднять народ втихомолку? Вся Москва знать будет!
