– А яз мыслю, что можно поднять и тихо. В единый час соберутся! Загодя никому и говорить не нужно. Ныне токмо искру зарони – народ сам подымется, как сено от свечки полыхнет!
– Подумать надо!
И тяжелые их умы, непривычные к таким делам, напряжённо и медленно думали, ища наиболее удобного способа осуществления своих «государских» замыслов. Никогда раньше московский, едва грамотный купец не поднимался до проявления своей собственной, особой от других воли в государственных делах – знал свою лавку, покоряясь во всём прочем велению царя батюшки. И совсем недавно, можно сказать – вчера, было время, когда всё купецкое участье в управлении страною выражалось в слёзных челобитных, подаваемых царю или боярам по разным вопиющим случаям, да в денежной помощи государю на войне. Теперь всеобщее брожение умов, некоторая свобода слова, шаткость правительства, а главное – очевидное его пренебрежение к ним, купцам, отданным полякам для «терзания», расшевелили и эти, дотоле неподвижные головы.
Имея в знатном боярстве своих друзей и покровителей в лице князей Шуйских, занимающихся помимо боярских дел ещё и шубным промыслом, они желали видеть на престоле «своего боярина» и в то же время крупного торговца. Учитывая, что князь-купец Василий Иваныч не станет угнетать торговли, то есть рубить тот сук, на котором сам сидит, они безусловно верили в его покровительство и защиту. Хитрый же князь, хорошо зная, что по своим торговым связям и в то же время по знатности рода он является единственным лицом, могущим быть их представителем в правительстве, не спешил откровенничать с ними на этот счёт.
Дальше косвенных намёков на свои планы он не шёл, да и то делал вид, что готов лишь снизойти к мольбам их, но всегда предупреждал не болтать об этом в народе, не вести разговор о выборе его в цари. Уверенный, что купцы, когда будут выявлять свою волю, то имени его ни в коем случае не минуют, найдут и способы действия – люди они деловые, – он опасался, чтобы преждевременной болтовнёй они не испортили всего дела.
Однако собравшаяся у Савватея торговая верхушка в решительную минуту не находила этих способов, и когда тот или другой гость предлагал вслед за протопопом свои намётки, остальные не соглашались и кряхтели в раздумье: всё казалось таким рискованным, малообдуманным, мятежно-непривычным. Так в нудной тяжёлой думе прошёл целый вечер, и они хотели уже расходиться ни с чем, как Савватей предложил избрать двоих и от имени всех обратиться тайно к князь-Василью за прямым указанием – что и как им надо делать?
– Ежли и на этот раз князь заупрямится и ответа не речёт, то скажем прямо, что не могим боле помогать ему. Листы его раздавали, народ мутили, огневое зелье полякам не продали и всё готовы творить, но не размыслим, и коли не укажет, то и в разлад придём.
Предложенье всем понравилось, но идти к Василию никому не хотелось – у него надо было сидеть ночью в тёмной холопской комнатушке и ждать иной раз часами; поэтому все уклонялись за недосугом, и прения продолжались.
На дворе уже стояли поздние майские сумерки, уже вернулась отпущенная прислуга и попадья предложила гостям горячий ужин, когда споры их были прерваны подъехавшими к дому тремя пропылёнными всадниками – Прокопием Ляпуновым и его челядинцами. Рязанский гость после молитвы и приветствий выразил радость, что добрался вовремя до ночлега, и не скрыл удивления перед купеческим собраньем. В доме протопопа ни именин, ни крестин, кажись, не было, собралась же как раз самая головка, и, надо полагать, не впусте, а по нужде, – так о чём же люди баяли? Ни минуты не растерявшись, Савватей объяснил, что да, верно, собрались не зря, говорили о беде великой – о польском засилье, что всему купечеству разореньем грозит. Порешили же идти к царю с жалобой, да еще к боярам Пушкину и Шуйскому – заступничества просить.
– Может, и ты, Прокоп Петрович, – сказал Полуехтов, – замолвишь за нас словечко перед государем? Неповинно страждут наши купчишки, и нет выхода.
Прокопий, уже слышавший о польских безобразиях, но считавший рассказы преувеличенными, стал расспрашивать об отдельных случаях, был поражён сообщением Вавилы Глебыча о порке и, поверив ужасной правде, обещал поговорить и с Пушкиным и с царём.
Когда купцы разошлись, Ляпунов, пренебрегая отдыхом с дороги, долго беседовал с отцом Савватеем о московской жизни, о непонятном отъезде Филарета, возвышенье Шуйских и других необычайных новинах. Сообщая о переменах в настроениях народа, протопоп кстати спросил – а как у них, на Рязани, чтут государя? Ляпунов удивился вопросу и отвечал, что вся Рязань готова за царя хоть голову сложить. «Так было с прошлого лета, так же и доныне стоит. А к чему любопытствуешь, отче?» Тут Савватей поведал ему, как хулят на Москве уж не одних только бояр, а иной раз и самого царя, не опасаясь побоев, как зимою было.
– А ещё тайный слушок ходит, что хотят бояры извести царя и тем народ от тягот избавить!
– Ты где же это слышал? – строго спросил Прокопий.
