– Никто вам не грозит и не тронет. А недовольны люди вашей челядью потому, что обиды чинят беспрестанно. Государь уже сказал вам про это. Внимайте словесам его величества, и всё будет хорошо.
Поляки вовсе не расположены были слушаться царских словес, однако дали знать всем шляхтичам, чтобы вели себя осторожней, не вызывая недовольства, избегая ссор и драк. Но своевольная шляхта, и у себя дома-то плохо подчинявшаяся таким предупрежденьям, здесь, среди «подлых москалей», не хотела и думать о необходимости иного поведения, кроме всеми усвоенного и казавшегося весьма удобным.
Димитрий не уяснил себе всей опасности создавшегося положения: постепенно отрываясь от низовых масс, он с потерей Отрепьева лишился и последнего беспристрастного осведомления о жизни города, о слухах в народе и недовольстве людишек. Всё это доходило до него через третьи руки в смягчённом виде и с прибавлением сообщений о том, как любит его народ и как готов постоять за него до последнего. Твёрдо считая всех бояр врагами, царь не менее твёрдо верил в неизменную преданность московского населения и не сомневался, что князья, «убояхуся гнева народного», не решатся выступить против него. От отдельных же выскочек, вроде Шеферетдинова, какие могут рискнуть покушением, теперь уже приняты все меры дворцовой охраной, более сильной и надёжной, чем при каком-либо прежнем царе. И мысли Димитрия были заняты, кроме удовольствий сегодняшнего дня, ещё предстоящей свадьбой, Марианной, а затем – походом вместе с нею на далекий юг, в татарские степи. А здесь в оставшиеся дни ему не хотелось думать о делах – тянуло посидеть со знакомыми паничами за кубком вина, послушать весёлых, не совсем приличных анекдотов или стихов. На всё же остальное, памятуя гугенотское учение о Божьем предопределении, казалось, можно было и наплевать, ничего не бояться, ибо всё равно – чему суждено быть, то и сбудется.
Но не понимал положения не только молодой, неуравновешенный царь, а и его умный боярин Гаврила Иваныч, увидевший в огромном пришествии на Москву поляков лишь бедствие, от коего надо спасаться всеми средствами. Он заранее знал, как они будут себя вести, какое недовольство вызовут в московских людях и как облегчат заговорщицкую работу Голицыных и Шуйских. А вот что эту силу можно употребить и на пользу царя, ему и в голову не приходило, до такой степени она в течение всей зимы была забита страхом перед этой «буйной пьяной ватагой». Между тем всё уладить было бы не так уж трудно: стоило лишь хорошо платить жителям за постой гостей и за все убытки (казны хватило бы), и недовольные крики быстро и сами собой угасли бы до шепота. А если ещё надлежаще приструнить панов и решительно, путём взысканий, бороться с изнасилованием женщин, то было бы для всех одно удовольствие; на мелкие же мордобои «людишки» жаловаться не пошли бы – дело привычное! И тогда царь имел бы при себе большой и опытный в сраженьях отряд иноземного войска, могущий защитить его в трудную минуту, если бы это потребовалось. Но, конечно, этого и не потребовалось бы.
Таких возможностей не учёл боярин Пушкин – он в последнее время имел несколько растерянный вид, похудел, плохо спал, к чему-то прислушивался, чего-то ждал и почти не расставался с кольчугой под кафтаном. Тысячу раз покаялся он, что не помог браку Димитрия с Ксенией Годуновой, и столько же раз пожалел, что сравнительно легко отпустил казаков из Москвы. Надо было решительно запретить их отъезд, а чтобы не ворчали – выдать им из казны двадцать или тридцать тысяч рублей, и всё было бы как нельзя лучше. Но прошлого не вернёшь, нужно жить в тех обстоятельствах, какие есть, и молить Господа, чтобы хоть сие неудобное положение не ухудшилось. А оно уже явно и со злой усмешкой начинало грозить неслыханным провалом.
