– А спать с ним – лучшая? – бросаю я, пряча лицо в ладонях. Инесса вновь хватается за перо.
Какой же глупой я была. Знала ведь, что Амур не был мне верен. Конечно, не был, он жил при царе, в окружении придворных дам. Он всегда умел говорить женщинам то, что они хотят услышать. Почему я думала, что Катерина могла противостоять его чарам? Они проводили много времени вместе. Как давно? Почему он посягнул на святыню?
Теплая ладонь аккуратно касается моего плеча. Рука скользит по предплечью. Катунь всегда меня утешал. Он всегда был ко мне слишком добр. Я этого не заслужила.
– Века два назад такого не было. Народ был богобоязненнее. Прекрасное было время, – шепчу я, старательно скрывая дрожь в голосе.
Клоунада затянулась и порядком мне надоела. Хочется спать, но, прежде чем поднимусь, мне стоило бы успокоиться.
– Зато улучшились куртизанки.
– Два века назад? – изумленно переспрашивает Инесса.
– Мне тогда было чуть за век, отец часто брал нас с братом на мероприятия со взрослыми тетями.
Рука замирает, и я поднимаю заплаканные глаза. Теплая рука принадлежит воровке. Она ласково задержалась на локте. Отстраняюсь от нее. Ножка табуретки надламывается, и я оказываюсь на полу.
Богиня тебя побери!
– Ты же не хочешь сказать, что тебе две сотни лет? – Инесса ахает, глядя на наши озадаченные лица. – Больше?! Да вы прикалываетесь!
Она чокнутая. Амур смотрит на нее, не скрывая удивления. Разумовский встает позади Инессы, опираясь на спинку стула, к которому она совсем недавно была привязана. Он точно положил на нее глаз.
– Сколько тебе лет? – щурится девка.
– Явно больше двух сотен, не находишь? К трем уже подхожу.
– Я бы сказала, что ты хорошо сохранился, да мама учила, что врать – плохо.
Катунь издает смешок, маскируя его под кашель. Это не спасает его от злобного взгляда Амура. Он резко опускает спинку стула, и Инесса чуть не опрокидывает стол. Она вцепляется в руки Амура, решающего, уронить ее или нет.
– Ты ведешь себя неподобающе, – цедит он.
– Неподобающе для кого? Вы – кучка преступников. Не тебе учить меня морали.
– Амур служил при дворе, – вклинивается Нахимов.
– Кем? Воспитателем?
– Это не имеет значения. – Амур трясет стул, и Инесса вжимается в спинку. Черные кудри растрепались и торчат во все стороны.
– Не тебе меня воспитывать.
– Она с характером, – констатирую я, в попытках отвлечься от горькой правды.
Катерина – святая. И пусть многие не возлюбили Новых Богов, в честь нее и по сей день воздвигаются церкви. А Амур сумел испоганить и ее память.
– Выдрессирую, – холодно бросает Амур и глядит на Катуня.
Нахимов лениво пожимает плечами. На нем все еще лишь просторные штаны. Отодвигаюсь чуть дальше. Внезапно сумасшедшая смелеет. Инесса пыхтит и скрещивает руки на груди. Она испытующе смеряет Разумовского взглядом и говорит:
– Ты ничего не сделаешь. У нас же сделка. Или хочешь лишиться пальца, мой сладкий?
