После второй смены в школе я прихожу домой уставшая и голодная. Щеки раскраснелись после мороза, и кончики пальцев в новых ботинках совсем онемели. Новые, но холодные. Мех внутри еще не успел сбиться. Снимаю обувь на пороге, раздумывая над предстоящей домашней работой по окружающему миру. По дому витает запах блинов. Живот жалобно урчит, и я ускоряюсь, предвкушая. Иду по пустому коридору, выкрашенному в желтый, скидываю тяжелый рюкзак под массивную настенную вешалку вместе с пуховиком. Я так рада оказаться дома! Зайдя в аркообразную дверь кухни, я быстрым шагом добираюсь до стола и понимаю, что должна была вести себя осмотрительнее.
Уже слишком поздно. Скатерть, точнее клеенка, еще не разгладилась после того, как мама вытащила ее из упаковки. На некоторых больших розовых цветах виднеются складки. Пара прожженных дыр с коричневыми краями. Как будто сигаретный пепел упал. Тарелки, наполненные румяными блинами и салатами, заставляют голод отойти на второй план, уступая место ужасающей догадке. Мои глаза натыкаются на хрустальный графин с затейливой резной крышкой, лежащей подле него. Емкость почти пуста. Свет от абажура преломляется, создавая причудливые блики на скользкой поверхности стола. Я разглядываю их, ощущая узел, затянувшийся в животе. Чувствую теплую руку на плече и вздрагиваю. Обернувшись, вижу мать. Ее лицо едва заметно покраснело, особенно глаза. Такие же пронзительно-голубые, как мои. Она выглядит не выспавшейся и расстроенной.
«Уходи отсюда», – только успевает прошептать она, когда замечаю движение за ее спиной. Дыхание перехватывает, когда я вижу его. Отец с трудом садится на диван неподалеку от стола. Он заваливается на бок, добродушно улыбаясь. Я могла бы удивиться тому, что мама расстроена, ведь у него хорошее настроение, но это был не первый подобный вечер в моей жизни. К сожалению, я не понаслышке знала все, что ожидало меня дальше.
