И вот они сидят в баре, который зарезервировал для них Фучелли, маленьком
Этторе потирает голову. Он уже выпил несколько порций пива, и официантка приносит еще, но он слышит только голос отца. Тесный бар пульсирует властной энергией Лео Наварры и его голосом с акцентом, тем, которым он пользуется дома, где ничто не ограничивает его свободу слова, когда каждое слово из его рта — точно то, которое ему нужно:
Но разве ты ответил на мой вопрос, сын мой? Ты знаешь, что можно увидеть, если ты сидишь в темном баре без окон в центре африканского города и к тебе должна подойти девушка с бутылкой пива? Что ты увидишь, Этторе, если повернешься на своем стуле, а там Марио и другие, они манят эту официантку, которая идет к ним в своем эфиопском платье, опустив глаза. Скажи мне, это тело в тени или на свету? Помни, сын, что ты не дома. В этом месте нет поэзии. В этих стенах никто не смотрит благородным взглядом. Сын, ты, который здесь, в этом баре, наполненном солдатами, что сверлят глазами эту девушку, пока на дереве продолжает висеть молодой человек, что ты можешь сказать? Я скажу, что глаз удержит в себе образ освещенного тела лучше, чем образ затененного объекта. Я скажу, отец, что глаз имеет способность сохранять то, что видит, глаз алчен, глаз всегда будет искать и поглощать ту освещенную фигуру, которая стала видимой под воздействием хищного света.
Ты видел его? говорит Фофи. Ты видел, как он улыбался, даже когда я навел на него пистолет с земли?
Ты видел, как он старался казаться крутым и смотрел на меня, даже когда я тянул за веревку? говорит Фофи.
Ты снял меня рядом с его ногами, Этторе? говорит Фофи. Можно мы будем называть тебя Фото?
Все смеются, Марио громче всех, а Этторе кивает, он смеется, поднимает аппарат, наводит его на Фофи и говорит: Я теперь сниму мертвым тебя, и это забавно, отец, это шутка, и потому мы смеемся и проводим этот вечер за этим столом, шутим, корчим рожи, чтобы не слышать новых криков из деревень, их голоса — рябь, тянущаяся от горизонта до края земли. Потому что это война, отец. Это война? спрашивает Фофи, когда Марио покупает ему еще пива. Это даже не война, говорит Джулио, но он не смеется. И Этторе тоже заказывает пиво, и они смотрят, как официантка, двигая руками, балансирует с подносом, на котором стоят бутылки, а подойдя к их столику, она смотрит на фотоаппарат и говорит: Никаких фото, и Фофи снова смеется, показывает на Этторе и говорит: Никаких Фото, и они пьют пиво, а Джулио встает и идет к двери, осматривает улицу, и я был рад в тот день, отец, я был счастлив.
Когда они много лет спустя встретятся в Александрии, Этторе скажет знаменитому египетскому журналисту Хейраллаху Али, что каждое отступление от Дебарка в конце длинной, кровавой войны было облегчением. Он будет смотреть на блокнот, лежащий между ними в переполненном кафе близ порта, отрицательно качать головой и дрожать при мысли о том молодом пленнике, висящем на веревке, а Хейраллах наклонится к нему и скажет, но вообще-то вы мне почти ничего и не рассказали, мой друг, и возьмет свою авторучку и погрузится в ожидание. Этторе начнет сначала и повторит то, что говорил много лет: эфиопский пленник наводил на них страх, и иного выбора не было. Он жаждал убивать нас, хотя мы никому не желали зла. Это был инцидент, который мог плохо закончиться, но этого не случилось. Инцидент был крупнее одного пленника, или нашей части, или Фучелли. Мы должны были подавить мятеж, перемещавшийся из Годжама в Гондэр. Это могло закончиться схваткой. Хейраллах не записывает ни слова из того, что он говорит, а потому Этторе сделает паузу, а потом скажет тихо: Пленник наводил ужас, эти его глаза. Хейраллах взглянет на него и спросит: Правда ли то, что говорят про Фучелли? Он заставил вас делать фотографии этого эфиопа, пока сам многократно стрелял в него, чтобы убить наверняка? И Хейраллах опустит ручку на бумагу и неторопливо будет выводить круги, держа голову внаклон и спрашивая: Или, может быть, то, что я слышал, — правда и в пленника стреляли вы?
