Света плакала. Что она видела за свою недолгую, со стороны казавшуюся бесконечно счастливой жизнь? Ложь? Притворство? Зависть? Ей все завидовали, абсолютно все. Ничего искреннего в жизни ее не было. Стойте! Когда мама была жива, было по-другому, как у всех, но мамы не стало. Свете было всего девять лет. Как мама, ее никто не любил, даже папа, хотя после маминой смерти он был добр и внимателен, гладил девочку по голове, шептал нежные слова, но его постоянно отвлекали, или он куда-то торопился. Отец поручил заботу о детях чужим людям. Мамины родственники, которые раньше часто приходили, стали появляться реже, и скоро куда-то подевались, и никто в доме не мог членораздельно ответить, где они — любимые тети, дяди, почему их нет? Детям внушали, что кто-то уехал в отпуск, кто-то заболел, объясняли, что их еще долго не будет, потом прозвучало, что они плохие люди, очень плохие, и лучше бы их никогда не было на свете, но Света такому не верила. Однажды, услышав про тетю Соню нехорошие слова, разрыдалась, крича: «Замолчите, замолчите! Вы не знаете!» Но тетя Соня так и не появилась. Никто из прежней семьи больше не пришел. И старую обслугу, ту, что набирала мама, сменили, приставили новых воспитателей, горничных, врачей.
«Не уходите, пожалуйста!» — умоляла Света, застав в дверях преподавателя музыки, которого грубо выпроваживал Власик. Никто из прежних работников не вернулся: ни воспитатели, ни учителя, ни шофера, ни уборщицы, да и сам дом, который мамиными заботами стал любимым и желанным, бросили. Зубаловский замок захлопнул двери. Когда машина увозила оттуда детей, Света пристально смотрела на ставшие родными готические стены, смотрела до тех пор, пока автомобиль не выехал за ворота, пока не скрылся из вида поросший мхом кирпичный забор с кривой черепицей, пока знакомые высоченные сосны, часто освещенные солнышком, не потерялись в беспечной зелени одинцовского леса.
Сталинскую семью разместили в Горках-8, на его «дальней» даче. В отличие от Зубалова, она располагалась на берегу Москвы-реки, и, когда сходил с реки лед, грустная Светлана долго вглядывалась в неспешное движение вод, где всегда отражалось небо, громадностью собственной высоты обрушенное вниз, от края до края, захваченное тягучей зеркальной поверхностью.
На «дальней» все было другое, не детское, не настоящее. Кругом ходила незнакомая малоулыбчивая прислуга. Почти сразу в доме появилась старшая, молодящаяся грузинка лет тридцати, которую подыскал Лаврентий Павлович. До этого черноволосая Нино жила в Тбилиси. Говорили, что она дальняя его родственница. Берия убедил отца, что ее присутствие пойдет детям на пользу, так как она — педагог. Как ни старалась воспитательница, она не могла изобразить на своем вытянутом лице не то что любовь, но даже ласку. Лишь на словах, которые всегда были скупы, братик и сестричка вызывали ее сочувствие.
Изо всех сил Нино старалась казаться хорошей, но к детям не могла приспособиться, они ее раздражали. Своих ребятишек у наставницы не было. Проходя мимо зеркала, фигуристая няня поправляла прическу, прихорашивалась в надежде приглянуться Иосифу Виссарионовичу, который иногда, все реже и реже, выбирался проведать Васю и Свету. При виде Сталина Нино млела, краснела, говорила полушепотом, опускала большие, чуть навыкате, глаза, стараясь произвести самое благопристойное впечатление, изумить покорностью, женственной нежностью, магическими очертаниями необъятной груди, прикрытой тонкой батистовой кофточкой, поразить идеальной чернотой длинных вьющихся волос, чаще распущенных, а иногда собранных на затылке в громадный пучок.
Нино всегда выглядела навязчиво броско, видимо это поощрял Лаврентий Павлович, который особо разбирался в женщинах и понимал, что его протеже недурна собой. К счастью, с воспитательницей ничего у Сталина не произошло, и когда Светлана назвала навязчивую командиршу занозой, отец смилостивился и заменил грузинку на высохшую, точно мумия, старушку-литератора. Старушка была куда покладистей бериевской племянницы. Литературу и русский язык она знала досконально, одно плохо: преподаватель неопрятно ела — чавкала, облизывала вилки и ложки, все время из ее рта что-то выпадало, казалось, она ест за троих. Когда педагог отворачивалась, Вася строил ей неприличные рожицы.
