И на кухне не с кем было дружить, там периодически меняли штат. Неприятная процедура касалось не только поваров, но и подавальщиц, мойщиц, даже диетсестру, которая определяла полезность и калорийность пищи, заменили. Неизменным на новой даче оставался лишь дядя Сережа, в обязанности которого входило описывать все, что творилось вокруг, — что слышал, что видел. Свои отчеты он передавал куда следовало: один экземпляр поступал к ответственному за сталинскую семью генералу Власику, а другой, нарочным, отправлялся в Москву, на Лубянку, где ложился на стол подполковнику госбезопасности Мухину, кто в присутствии профессора психиатрии зачитывал вслух письмена соглядатая, чтобы врач мог сделать вывод о душевном состоянии не только подрастающих брата и сестры, но и прикрепленных к ним лиц.
Сам Мухин пытался углядеть в подробных описаниях вражеские происки. Видно, поэтому вместо старых на «дальней» появлялись новые работники. Стеречь и оберегать семью Генерального Секретаря было его первейшей обязанностью. С периодичностью в четыре месяца за каждым работником «дальней» устанавливалось скрытое наблюдение, к ним в квартиры ходили законспирированные сотрудники НКВД, невзначай расспрашивали соседей, знакомых, собирали сведения о женах, детях — ведь мало ли что? Раз в месяц подполковник Мухин шел на доклад к министру. Из-за подозрительности и тотального недоверия обстановка в доме стала гнетущей.
Света прилежно училась, упорные занятия отвлекали от тяжких мыслей, слишком рано приходивших в ее маленькую детскую головку. Вася хулиганил, не слушался, совсем не хотел учиться, и отец его регулярно отчитывал, однажды даже пообещал выпороть, но, к счастью, этого не случилось. Светлана была младше брата и росла маленьким запуганным зверьком. Любимой учительницы-немки, которая обучила детей немецкому языку и задержалась при детях дольше других, тоже не стало. Выяснилось, что она дворянского происхождения. Сначала, правда, изобразили, что у Марты Карловны кто-то из близких тяжело заболел и она срочно уехала в Самару, но потом дядя Власик неосторожно выдал секрет про скрытое дворянство. «А в анкете писала — из мещан!» — злорадно пробурчал он. Вслед за остальными неблагонадежными немку отправили в лагерь, туда же бросили милых маминых родственников — за пару лет никого из близких не осталось вокруг.
Школьные подруги боялись Светланы, как огня, они робели в ее присутствии, не говорили ничего лишнего, так им велели строгие охранники, которые ходили за дочерью вождя по пятам. С учителями беседовал лично подполковник Мухин. Его, кстати, никто никогда не видел, ни Света, ни Вася, они лишь знали его фамилию, и часто смеялись над ней — жужжали, изображая мух. Мухин был самым страшным созданием для прилежного дяди Сережи, не выпускающего из рук карандаша. Писака как привидение передвигался по дому и выводил в тетрадке свои скрупулезные каракули. Появляясь в самых неожиданных местах, приходило на ум, что дядя Сережа, обитает где-то под потолком. Шутили, что он умеет раздваиваться, но и его не уберегла такая уникальная способность — однажды летописца недосчитались, видать, слишком вольно он вел свой правдивый дневник!
Вася часто заходил к сестре, вечерами они любили забраться под одеяло и мечтать, представляя, что будет, когда они вырастут: кем станут, куда поедут. Дети мечтали путешествовать, посещать неведомые страны, совершать научные открытия, но больше всего им хотелось общения, дружбы, любви. Закрывая глаза, вернее, когда глаза безысходно слипались, Вася представлял, как он ухаживает за милой девушкой, — в его грезах все девушки были обязательно похожи на маму. Вася был на четыре года старше сестры и хотел поскорее встретить любовь и жениться. Света не высказывалась о личном вслух, но ей тоже грезилась любовь, ведь любящих сердец рядом не осталось, а папа был скуп на слова.
Иногда Сталин устраивал на «дальней» шумные праздники. Летом разжигали большие костры, пели песни, веселились. В праздники хоть как-то оттаивало в груди сердечко. Свету целовала Полина Семеновна Жемчужина, она до последнего дня, до самой последней минуты дружила с мамой. В Полине Семеновне, казалось, таится крупица маминого тепла. Друзья и соратники, приглашенные Иосифом Виссарионовичем на дачу, проявляли к сталинским отпрыскам повышенное внимание, но тепло от них шло другое, дуновение, а не тепло. Самым доброжелательным человеком, приезжающим с папой, Света считала не Маленкова, который завидев детей, неистово махал руками, тиская Свету или Васю, расплывался в улыбке и захлебывался ласковыми словами; не Кагановича, который подолгу засиживался в юной компании, что сразу подмечал всевидящий отец; не Берию, с изгнанием молодой грузинки потерявшего интерес к «дальней» даче; а немногословного Анастаса Ивановича Микояна. И, может быть, к симпатичным людям Света отнесла бы маршала Булганина. Свете он казался хорошим человеком. А папа отдалялся, с каждым днем становился все неприступней, все строже.
