— Потому что судьба перекошена! — грустно ответил гость. — Не видишь разве? Жизнь не ладится, и всё катится под откос!
— Не только чёрный сглаз на вас, — выдала ворожея.
— Не только? А что ещё?
— Ещё заклятье наложено.
— Какое заклятие?
— На смерть, чтоб ты умер!
Булганин похолодел.
Женщина открыла сундук и извлекла наружу несколько толстых свечей. Свечи эти расставила так четыре — по углам комнаты, а две — у зеркала. Треугольник, который она вывела, проведя по запотевшему стеклу пальцем, не исчез, а стал отчетливо видимым, зелёным, точнее темно-зелёным, и когда вспыхнули свечи у зеркала, начал поблескивать. Запалив свечи, ворожея задёрнула занавески на окнах. Комната погрузилась во мрак, лишь огоньки свечей делали пространство видимым.
— Три дня мне понадобится, за три дня управлюсь.
— Я три дня сидеть у тебя не могу, мне работать надо! — запротестовал председатель Совнархоза.
— Тогда умрёшь! — уставилась чёрными глазами ведьма.
— Что так умру, что эдак, — обречённо вздохнул гость.
— К рассвету приезжать сможешь?
— Приезжать смогу.
— Хоть раз пропустишь — верная будет тебе погибель, ведь на тебя столько стрел направлено!
— Приеду, приеду! — пообещал Булганин. — Рано мне в могилу.
Знахарка повязала на голову красную косынку, а огромный сундук, что стоял вдоль стены, накрыла тяжёлым ватным одеялом. И вроде на улице было ещё прохладно, а в комнате горели одни лишь свечи, как-то вдруг сделалось в помещении тепло, даже слишком тепло, жарко. Николая Александровича пробил пот.
— Так свечи мои работают, проклятья твои жгут! Раздевайся и ложись здесь, — знахарка указала на сундук. — На живот ложись! — уже в приказном тоне произнесла она.
Булганин разделся и лёг.
— Лежи тихо!
Петровна вышла из комнаты, а правильнее из дома, но скоро появилась обратно, в руках её лежали три куриных яйца.
— Сегодняшние, ещё тепленькие! Ими спасать тебя буду, в куриный зародыш смерть твою заводить!
Яйца положила она в серебряную чашку, её поставила на пол рядом с сундуком и очень близко к голове Николая Александровича стала устанавливать ещё свечу, самую большую, толстую-претолстую и очень высокую.
— Главное, чтоб она не затухла. Смотри, как твоё зло сопротивляется, уходить не хочет! — знахарка протянула руку и указала на свечи, расставленные по углам комнаты, их точно било ветром, пламя то вспыхивало, то замирало, воск криво сочился, грязно стекал, образуя на ровных свечных телах морщинистые наросты.
— Гори, гори! Чисти, чисти! — приговаривала женщина. Наконец она зажгла главную свечу, присела около мужчины и провела рукой по его голой спине.
— Жар идёт, как в бане! — вздрогнул Николай Александрович.
— Сейчас ещё жарче станет! Гори, гори! Чисти, чисти!
Из трёх яиц ворожея выбрала самое крупное, взяла в руки, зажала между ладонями и принялась на него дуть, приговаривая:
— Свету нету, неба нету, Бога нету, жизни нету! Вспыхни свет под небесами, явись Бог под образами! Завыкатывай, яйцо чёрное, людское зло! Зло, зло, зло! Изыдь! Боль, боль, боль! Брысь! — Руки её заскользили по спине Николая Александровича, перекатывая яичко, которое казалось ледышкой, резало холодом, а лекарша, закатив глаза, бормотала нечленораздельные каркающие слова, смысл которых терялся, а стоны и приговоры её становились всё громче и всё страннее. Через какое-то время яйцо стало немыслимо горячим, словно раскалилось докрасна, так, по крайней мере, казалось Николаю Александровичу, и если б оно остановилось — непременно бы прожгло ему кожу.
Катала ворожея куриное яйцо нескончаемо долго, пока не слетела с головы косынка и растрёпанные чёрные волосы, слипшиеся от пота, не полезли в глаза, пока не начали трястись, точно судорогой, скрюченные пальцы, пока знахарка и лежащий перед ней полуголый мужчина не покрылись липкой испариной, а в комнате сделалось нечем дышать.
— Очнись! — в самое ухо гаркнула ведьма.
Николай Александрович, охая, заёрзал на сундуке и стал, кряхтя, подниматься.
— Яичко-то моё гадости набралось, погляди, какое тяжёлое стало! — она сунула ему яйцо.
Николай Александрович его подхватил.
— И впрямь тяжёлое, будто свинцовое!
— Вон как тебя морили!
— Кто ж старался?
— Посмотрим.
Свечи совсем догорели, оставив вместо себя неопрятные восковые следы.
— Ни одна не погасла, значит, справилась! — довольно произнесла ворожея.
— Голова гудит! — пожаловался Николай Александрович.
— Голова! Ты сердце береги! Что могла с тебя собрала, думала, сама в обморок грохнусь!
Булганин стал натягивать майку. Одевшись, он ещё раз посмотрел на проклятое яйцо, которое больше часа катали по спине.
— Если его собаке дать, умрёт собака, — заключила знахарка. — Две женщины на тебя отравленные пики нацелили. Одна с длинными чёрными волосами, та прямо в сердце метила.
— Белла! — прошептал Булганин.
— Белла! — подтвердила повитуха. — Но есть кое-что пострашнее болезней, — она разбила яйцо, которое выплеснулось в банку кровавым месивом, откуда-то там взялись перья! — и стала медленно взбалтывать содержимое, и уже яйцо или, точнее, то, что от него осталось, походило на сгусток коричневых струпьев, запекшихся в бурой крови.
