— Давайте я вам чайка крепенького плесну! — опять вылез Фрол Романович.
— Ты вон, Лёне налей, а то он икает!
И в правду Леонид Ильич разыкался.
— Разобрало, Никита Сергеевич, извиняюсь!
— Попей, икотник, попей! — благодушно произнёс Первый. — Год, думаю, хорошо начнётся, в январе Съезд откроем, будем говорить, как сделать жизнь народа красивей, чтоб к коммунистической сознательности эстетики прибавить. Человеку надо создать достойную жизнь, а то тыкают с Запада — народ раздет, ничего у него нет, и вообще. А мы так сделаем, чтоб магазины цвели и лица улыбались!
— Прямо живая вода, ваше высказывание! — закатил глаза Козлов.
— Не живая вода, а работать надо!
— А разве мы не работаем? Сколько мы людям жилья построили? — радовался Козлов.
— С жилья начали, теперь это жильё надо блеском наполнять!
— Вы как поэт, Никита Сергеевич! — не успокаивался Фрол Романович.
— Поэт — это призвание, а я простой трудовой человек.
Козлов не соглашался, яростно качал головой.
— А ну-ка, Фрол, заведи приёмник, может, что-то путное послушаем. Вчера я приёмник включил, так там один хлопец песни пел, да так пел, что я чуть не прослезился!
— Кто ж это? — подался вперед Малиновский.
— Шахтер, с Донбасса, Анатолий Соловьяненко. Ну пел! Ты, Лёнь, поинтересуйся, где он, что? И фамилия голосу соответствует — чисто соловей, тот Соловьяненко!
— Поинтересуюсь, мне самому интересно стало.
Посиделки закончились рано, Хрущёв отправился спать.
Козлов укатил в Москву, поздравить сына с днём рожденья. Брежнев вместе с маршалом Малиновским остались на ночь в гостевом доме. Маршал долго не давал заснуть, жаловался на Фрола:
— Лезет с вопросами, тут как, а тут? Я его спрашиваю, ты военный? Нет, говорит, но мне товарищ Хрущёв велел особое внимание на Министерство обороны сосредоточить. Прямо извёл!
— Плюнь! — советовал Брежнев. — Фрол скоро от натуги лопнет, так хочет себя самым способным показать, аж жопа в мыле!
— Вздохнуть не даёт, а чуть что, повторяет: «Быть добру! Быть добру!».
— Выискался, добренький! — подмигнул маршалу Леонид Ильич.
— Хуесос он, вот кто!
— Вот именно! Мне тут одну забавную историю рассказали, — продолжал Леонид Ильич. — Певец Утёсов пришёл на почту, хотел получить денежный перевод, а паспорт забыл. Говорит:
«Я — Утесов, отдайте перевод!»
А работник почты отвечает:
«А чем докажете, что вы Утёсов?»
«Вы что, меня не узнаете?» — возмутился артист.
«В городе много людей похожих. У вас с Утёсовым сходство, безусловно, имеется, но я до конца не уверен, что вы это он».
Тогда Утесов как заголосит на всю почту: «Раскинулось море широко!». Толпа собралась.
— Выдали деньги? — улыбался Малиновский.
— После песни сразу дали!
— Чья это икона? Откуда взялась?! — негодовала Нина Петровна.
В прихожей на подоконнике она наткнулась на икону святого Пантелеймона.
— Я принесла, — объяснила Лёля. — Это подарок.
— Какой ещё подарок?! Это мерзость! Иконы в доме Первого Секретаря!
— Да вы не поняли, — спокойно отвечала Лёля. — Это для Ксении Ивановны. У неё ноги разболелись, а святой Пантелеймон — лекарь. Вот я и решила ей икону подарить, бабушка обрадуется.
— Чтоб в нашем доме икон не было! — отрезала хозяйка.
— Вы же образованные люди! Есть дикари на белом свете, они вообще не пойми в кого верят, но на них при этом никто не набрасывается.
— С тобой невозможно разговаривать, ты ничего слушать не хочешь!
— Я только и делаю, что слушаю, это вы меня не слышите! Ксения Ивановна в Бога верит, молится, забыли? Что тут за преступление? — раскраснелась Лёля. — Старые люди с Богом в сердце живут, вы лучше других это должны понимать! Если человек верует, его что, сгноить надо?
— Не знаю, как ты, а мы с Никитой Сергеевичем коммунисты! Разве не знаешь, что Бога нет?!
Нина Петровна схватила икону. Лёля приблизилась к ней и жутким, каким-то неестественно грубым голосом произнесла:
— Отдай!
