Но пение не получалось, выпил Хрущёв чрезмерно, да и компании душевной под пение не сложилось, и единственного пьющего симпатичного железнодорожника увели. Через пятнадцать минут Никита Сергеевич неистово храпел, препровожденный в спальню. Чтобы не обеспокоить Лёлечку, Сергей расположился в папином кабинете и, разложив на широком столе чертежи, пытался решать какую-то инженерную задачу. Рада и Алексей пошли укладывать детей, Нина Петровна, разумеется, находилась подле мужа, а брошенный всеми Женя Петров, отдуваясь, пил в кухне бульон и тёр больную голову, которая раскалывалась от выпитого на голодный желудок. Весь день он ничего не ел, а за столом у Хрущёвых, хоть и старался закусывать, но с подачи Никиты Сергеевича водка в него вливалась рекой.
— Хорошо до моего коньяка не дошло, а то бы я точно осоловел! — содрогнулся железнодорожник. По указанию Нины Петровны его отпаивали крепким бульоном и на дежурной машине собирались везти домой. Бульон действительно был живительный, убивал алкогольную среду.
— Пирожок? — предложила повар.
— Пирожок можно! — соглашался трезвеющий гость.
— Здравствуй! — послышалось за спиной.
Женя обернулся. В дверях кухни стояла Лёля.
— Здравствуй! — отозвался он.
— Не знаешь, где Сергей?
— Нет, я тут один. Собираюсь уезжать, — как бы извиняясь за свой непотребный вид, проговорил он.
— Ты сиди, Жень, сиди! Отметили? — гладя на несчастного журналиста-железнодорожника, улыбнулась Лёля.
— Отметили! — тяжело вздохнул гость. — А тебя что не было?
— Мне не эдоровится.
— Поправляйся. Извини, что в таком виде сижу! — принялся оправдываться Женя, пытаясь поправить сдвинутый на сторону галстук. — Я с работы мимо ехал и к вам заскочил…
В кухню вошел Сергей.
— Лёлечка, ты тут?
— Я тебя потеряла.
— Я у отца в кабинете с чертежами засел, не хотел тебя беспокоить.
— Я по тебе скучала!
Лёля подошла к Сергею и взяла за руку.
— Пойдём?
— Пойдём!
— До свидания, Женя! — попрощалась Лёля.
Удар этот был ниже пояса. Мало того что Пленум Центрального Комитета, куда Булганина больше не приглашали, единогласно вывел его из состава Президиума, это ещё можно было пережить, но что с него снимут маршальские звезды — это совершеннейшее кощунство!
— Маршала не Хрущёв давал! — выдавил потрясенный Николай Александрович.
По оценке Козлова, развенчание прошло мирно, погоны Булганину оставили генерал-полковничьи, он продолжал числиться в составе Центрального Комитета, а ведь и оттуда могли вывести! И передовицы в «Правде», выворачивающей наизнанку не только исподнее, но и душу, не появилось, однако опубликованные мелким шрифтом Указы и Постановления неумолимо доказывали, что крупного государственного деятеля Булганина Николая Александровича в Советском Союзе больше не существует. Поговаривали, что в Ставрополе он дорабатывает последние деньки, хотя кое-кто утверждал, что Хрущёв успокоился, что больше мстить бывшему другу не будет.
Обреченно вздыхая, Булганин сидел у окна.
— Брякнулся на землю! — он обхватил голову руками и по бабьи заскулил.
Занятия вокалом не прошли даром, теперь Фрол Романович пел превосходно, пару раз он приезжал на репетиции хора под управлением Свешникова, но на хоровое пение времени толком не оставалось. Полгода занятий с консерваторским профессором дали превосходные результаты. Никита Сергеевич теперь не обзывался, не смотрел испепеляющим взглядом, а ласково кивал, иногда даже приобнимал — так гладко, мелодично и стройно звучал голос Козлова. Хрущёв, в шутку стал назвать певца «нашим Козловским!».
Аристов Козлову завидовал. В воскресные дни он навязчиво приносил на обеды к Никите Сергеевичу гармонь, но играл не то, что нравилось хозяину, обязательно заводил музыку на свой лад, заунывную, тягучую.
— Да хватит уже! — однажды прикрикнул Председатель Правительства. — Смени пластинку!
К тому же Аверкий Борисович в песнях по-прежнему путал слова.
— Ты хотя б слова запомни, неужели трудно?! — нервничал Первый. — И ведь лезет со своей гармошкой! — недовольно жаловался он Нине Петровне.
Сколько бы ни били зайцев, никак не удавалось отложить ружье в сторону. Хлопнул одного, вездеход разворачивался и снова мчал по полям, на фару обязательно выпрыгивал другой беляк, и его били сходу, подбирали и сию же минуту мчались дальше. Настреляли уже больше десятка. Как только пятнадцатый заяц на выстреле кувыркнулся в снег, Никита Сергеевич скомандовал: «Отбой!»
В железной машине намерзлись, уездились, укачались на кочках и буераках, зато в тепле, за рюмочкой, порозовели, разомлели, расслабились. Разговор прыгал с одной темы на другую, изредка Брежнев или Малиновский смешили компанию анекдотами. Фрол Козлов следил, чтобы у всех было налито.
— Охотимся мы, конечно, лихо, — проговорил Родион Яковлевич, но я по рыбалке скучаю!
Услышав про рыбалку, Никита Сергеевич недовольно скривился.
