Последние выходки китайца — своеволие, неуступчивость, и особенно случай с упавшей американской ракетой — Хрущёва раздражали.
— Ахинея какая-то! — пробормотал Никита Сергеевич, выбрался из-за стола, подошел к книжному шкафу, занимавшему всю глухую стену кабинета, потянулся за томиком любимого Некрасова, и тут на предпоследней полке заметил беспорядок. Пыхтя, забрался на стул, открыл застекленную полку и извлёк на свет лежащую лицом вниз фотографию. На фотографии в обнимку стояли Хрущёв и Берия.
— Ну, здравствуй! — гладя на Лаврентия Павловича, произнёс Хрущёв и вдруг припомнил, как Берия прицепил ему на спину листок с надписью «мудак».
— Ну что, кто из нас мудак, ты или я?
Лёля и Сергей вернулись с лыж разгоряченные, разрумяненные. От Николиной горы они прошли по полям в сторону Успенского, упёршись в Москву-реку устремились к Иславскому, а не доходя Лесных далей, сделав широкую петлю, повернули обратно. Лёля сняла лыжные ботинки и с громким вздохом рухнула в кресло, Сергей ещё разувался.
— Ты жива? — спросил он.
— Жива, только ноги гудят!
— Километров пятнадцать отмахали!
— Я вся в мыле.
— Зато дышится как! — Сергей наконец разулся и подсел к жене, устроившись на широком подлокотнике кресла. Лёля дотронулась до его головы.
— Весь мокрый! — ощупав волосы, произнесла она.
— Насквозь! — подтвердил лыжник.
— Тонечка, поставь чай! — крикнула поварихе лыжница. — Чаю попьём.
— Я море выпью, с меня семь потов сошло! — отозвался муж.
В этот момент в окошко громко постучали.
— Кто ещё там? — удивилась Лёля и слегка подтолкнула мужа. — Сержик, посмотри!
Сергей нехотя поднялся и поплёлся к дверям.
— Принимайте гостей! — послышался знакомый голос. Это был голос Лёлиного отца.
Дочь обрадовано поспешила на встречу. Сразу за Пал Палычем с букетом гвоздик стоял Никита Сергеевич.
— Здравствуй Люлечка, с Новым годом! — расцеловывая невестку, поздоровался он. — Не ожидали такой делегации?
— Не ожидали! — оторопело отозвалась девушка. — Мы как раз чай пить собирались. Тоня, ты про чай не забыла?
— Несу! — откликнулась Тоня.
— Прихвати печенье и конфеты, к нам гости приехали!
— Конфет нет, — отозвалась повариха. — Вчера последние съели!
— Поищи что-нибудь сладенькое!
Сергей стоял рядом с Никитой Сергеевичем, он был рад отцу, очень рад, и по-настоящему соскучился.
— Вы в глуши не зачахли? — подмигнул невестке Хрущёв.
— По выходным мы на лыжах ходим или спим до обеда, — чистосердечно призналась Лёля. — Но бывает грустно.
— И мы без вас скучаем. О тебе, Люлечка, постоянно Никитка с Лёшкой спрашивают и Илюша интересуется: «Когда наша Люля приедет?».
— А за меня не спрашивают? — ревниво проговорил Сергей.
— И тебя, парень, ждут! — отозвался отец. — Давайте-ка, собирайтесь и поедем домой!
Сергей с надеждой посмотрел на жену:
— Поедем?
Леля кивнула в знак согласия.
— Что говорил! — Хрущёв принялся неуёмно обнимать невестку и трясти в объятьях сына. — Ты, Люля, на нас не сердись, мы люди пожилые, а пожилые люди со странностями, с фокусами. Меня иногда заносит, нет-нет — и Нину Петровну занесёт. Она, бывает, вспылит, резкость скажет, а потом мучается, но в сердце — человек хороший. Мы с ней вечерами сидим, а она из-за вас с Серёжей, что вы уехали, места себе не находит!
— Я на неё не обижаюсь, — проговорила Лёля.
— А я, сама знаешь, всегда твой друг! Поедемте, я вас борщом угощу, а Пал Палычу рюмочку налью. Давайте, вот что, — Хрущёв поднялся. — И чай у нас попьём!
Отец Василий, как и обещал, заглянул к Марфе. До Рождества оставалось несколько дней. Церковную залу и приделы украсили самодельными разноцветными гирляндами, одна из прихожанок, работавшая в оранжерее, принесла цветы в горшках — распустившиеся азалии, а в сторонке, у стены, где умещался подсобный столик с церковной утварью, повесили бархатную занавесь. Дивная красота в храме получилась! Всем этим священник спешил поделиться с Марфушей, рассказать, как стало красиво, ведь не видела ничего, несчастная! Очень хотелось ему отправиться с драгоценным человеком в храм и совершить молебен. В присутствии немощной старушечки чувствовал отец Василий в себе несокрушимую силу, читал призывно, уверенно, к прихожанам подходил с мягкостью, с лаской, с открытою душой, будто перед ним стоял самый близкий человек или даже родственник — такую мощь придавала батюшке крестившаяся в уголку, обречённая на неизлечимые недуги старушка.
— С собой зовёшь? Так идём! — согласилась немощная.
Подхватив бабушку, они с Надей препроводили её в собор и молились там, совершенно забыв о времени, самозабвенно и трепетно. После перешли в дом к батюшке и устроились за самоваром, уминая хрустящие сухарики.
— Про случай необычный мне рассказали, — заговорил священник. — Хочу, мать, тебе сию историю поведать.
— Говори! — закивала Марфа.
