Молотов жил при посольстве, на примыкающей территории у него был двухэтажный дом с гаражом, где размещались Чрезвычайный и Полномочный и его супруга Полина Семёновна. Тут же, в полуподвале, с удобством расположились комнатки повара, врача, парикмахера и Толика — лопоухий водитель, прослуживший при Вячеславе Михайловиче и не припомнить сколько, не раздумывая последовал за хозяином. С незамужней тридцатипятилетней дочерью, которая помогала по хозяйству Полине Семёновне, он занял самую просторную комнату в полуподвале, аж с двумя окошками! Троих охранников, приставленных к Вячеслову Михайловичу Москвой, в этот дом не пускали, провожая охраняемое лицо, сторожа доходили лишь до входных дверей, а потом, сменяя другу друга, топтались на улице — строг был приказ: «С Молотова глаз не спускать!» Ни один советский дипломат не имел такую внушительную охрану.
На партийный Съезд Молотова не позвали, проигнорировали, но он не бездействовал — с упрямством засыпал Центральный Комитет обстоятельными предложениями; вдоль и поперёк проработав повестку грядущего Съезда, откликнулся на каждый её пункт, везде что-то дополнял, добавлял. В съездовской повестке не было ничего секретного, наоборот, её опубликовала каждая газета.
— Как большевик и как член партии я могу и обязан высказаться! — запечатывая очередное послание, приговаривал Вячеслав Михайлович, заставляя помощника отправлять депеши в Москву первым же самолётом. — Пишу и буду писать! — грозно повторял он.
В Улан-Баторе Молотов оказался не то что изолирован от окружающего мира, а, выражаясь языком физиков, был заключён в вакуум. В краю степей и гор монотонно гудел ветер, а в юртах не находилось места раздумьям о диалектическом материализме и исторических уроках классовой борьбы — изо дня в день обитатели их пасли скот, возделывали грубую землю, затягивая протяжные песни предков, которые начинались и кончались в упругом ветре бесконечных тысячелетий. Опрокинутое новой властью средневековое спокойствие снова утвердилось суровой размеренностью, и лишь почтальон суетливо разносил по селеньям пахнувшие типографской краской газеты с фотографиями отчаянных коммунистов, непомерных современных домов или дымивших над морем железными трубами необъятных громадин — кораблей, механизмов, способных ходить по воде. Иногда в газетах печатали фото летающих машин — самолётов! На всё это с недоверием поглядывали пастухи и охотники, но вернее всего испещрённая знаками газетная бумага помогала разводить в очагах огонь. Крикливых и капризных ханов сменили партийные секретари, но замашки и привычки у секретарей были дерзкими, какими и положено быть у властителей судеб, а люди продолжали жить точно так, как было установлено веками: любить близких, возносить великих, бесхитростно поклоняться божествам, горевать и радоваться. Праздники, сменив даты и названия, стали называться по-новому. В красные дни, раскуривая привычную трубку, получалось чуть дольше просидеть у огня и, потягивая из пиалы сладковатый кумыс, приласкать жену.
«Стало лучше!» — с убеждением выговаривали старики, но по сути ничего не менялось: быки тащили гружёные повозки, караваны верблюдов пересекали бескрайнее пространство Гоби, в любых условиях и в любое время неустанно рожали женщины, росли и мужали дети. Поговаривали, что детей надо будет отдавать в школы, а как тогда уходить на долгие летние пастбища и чем плохи мудрые старики-учителя? Съеденные морщинами, они знали побольше двадцатилетних сыкух и прыщавых студентов, их беззубые рты не говорили, а пели историю, они знали исконную правду и могли объяснить любые законы Вселенной. Рассказывая о простом и самом сложном, вспоминали старейшины про белую кобылицу, которая поила чудным девственным молоком, являясь человеку всего два раза — сказать, что он родился, и перед смертью. Не поменяло уклад жизни советское новое, только кругом прибавилось солдат, ведь социалистический лагерь, как и любой другой, предназначалось беречь и охранять.
Над Молотовым смыкалось молчание — телефоны пылились, телеграммы не шли, Кремль позабыл о нём, но монголы проявляли почтение к седеющему Титану, каждый праздник являлся с поздравлениями верховный вожак Цэдэнбал, хотя, исправно исполняя волю Москвы, он ограничивал любые визиты в совпосольство, но сам же, как прилежный школьник, торопился сюда, надеясь с помощью Молотова разгадать сокровенные тайны, понять, что есть власть, как нести её, как беречь, — ведь посол был отмечен богами: ни болезнь не брала его, ни настигла вражья пуля, никогда не вонзался в сердце занесённый недругом острый нож, бездействовал, теряя убийственную силу, смертоносный яд, незаметно высыпанный в кружку, и даже заговоры бесноватых ведьм, проклятых Солнцем на все времена, не могли причинить ему вред, а значит, имел он защиту свыше, значит, хранило избранника Небо, и значит, обладал он Высшим Знанием и Высшим Предназначением!
Выказывая глубочайшее почтение, Цэдэнбал приглашал мудреца на охоту, напрашивался на прогулку, и они часами блуждали по посольскому дворику и разговаривали.
