Особенно хороша степь весной — от края до края покрытая ковром цветущим маков! Вдвоём они выезжали за город и любовались немыслимыми красотами. Цэдэнбал усаживал драгоценного человека в своей королевской юрте и, не перебивая, слушал, успевая подносить ясновидящему чай в серебряной пиале. Кроме Юмжагийна Молотову было не с кем перекинуться словом, и он не гнал монгола, недавно женившегося на русской девице, работавшей медсестрой в Кремлевской больнице, куда монгольский секретарь угодил полтора года назад, обкушавшись у Никиты Сергеевича жирной свинины, голубцов и водки.
«И жену русскую Юмжагийну бог послал!» — узнав о скорой свадьбе, хохотнул Малиновский.
«Не бог послал, а Никита Сергеевич!» — с расстановкой уточнил Брежнев.
Теперь Анастасия Ивановна жила в Улан-Баторе и ходила на сносях, беременная вторым ребенком. Полина Семёновна её не жаловала: «Слишком шустрая медсестричка!» — так прямо и выразилась, а вот Вячеслав Михайлович Цэдэнбалу и его жене симпатизировал. Перво-наперво, он научил Юмжагийна обращаться с бумагами, объяснил, как их правильно читать и как кому следует писать. Юмжагийн был толковый ученик.
Молотов прогремел на всём социалистическом пространстве, в странах труда его знали все от мала до велика! Имя его, дела его, стояли рядом с делами Сталина, и называлось молотовское имя всегда вслед за Большим Вождём. А Сталин — это неиссякаемый родник, и как ни старались изувечить память о любимом Вожде, переиначить правду не получилось! Сталин жил, Сталин жив, Сталин будет жить! Тысячи, десятки, сотни тысяч людей простаивали многочасовые очереди на Красной площади, чтобы заглянуть в Мавзолей и узреть любимого человека, не Ленина — Сталина! Преклонить перед святым голову! А Молотов никак не умирал, ходил по земле, дышал, и значит, был рад ему бог, и молотовская мудрость была велика. Монголия радовалась, что рядом с Цэдэнбалом находится такой мудрый лама.
В Улан-Баторе Вячеслав Михайлович снова ездил на ЗИСе, и вроде бы ничего с ним не произошло катастрофического, по крайней мере, не считал он себя поверженным, покорённым, и если бы не вечная мерзлота вокруг, если бы рядом находились люди, слушатели, а не сторожа и ищейки, сердце партийца билось бы веселей. Восемь дипломатов, военный атташе, торгпред с заместителем и небольшой штат техперсонала — вот, если позволительно так выразиться, весь личный состав посольства. Хозяйственник разбивался перед бывшим министром в лепёшку, а усердный Толик отработанными за годы движениями, со старанием натирал бархоткой чёрный лак правительственного лимузина и спрыскивал лимонным эликсиром бархатный салон, что всегда требовал интеллигентный пассажир.
Молотов листал почту. Из МИДа приходили форменные отписки, с опальным послом перестраховывались — ничего лишнего не присылали, хорошо не лишили диппредставительство свежих газет. В конце месяца начинался Съезд партии. Статьи передовиц рапортовали предстоящему Съезду: строители досрочно сдавали жилые кварталы, рыболовы получили от судостроителей новый сейнер, доярка Перова надоила столько молока, сколько доилось за рабочую смену в соседнем колхозе, шахтеры, не вынимая из породы молотков, рубили в забое уголь, радостно объясняя корреспонденту, что уголёк пойдёт, побежит, поедет на производство, попадёт в мартеновские печи, домны, и будет стране отличный металл, ведь металлурги тоже стремились порадовать Съезд новыми рекордами. «И тепло в домах будет, и свет!» — радовались шахтеры, Трудящиеся салютовали партийному форуму! Группа студентов тур клуба Уральского политехнического института готовилась совершить в честь Съезда восхождение на вершину горы Ойко-Чакур и водрузить там красное знамя. Что только не сделает благодарный народ во имя торжества Советской власти, ради родимой партии, прозорливого Президиума ЦК! Просматривая газеты, Молотов монотонно переворачивал страницу за страницей.
— Раньше Сталину рапортовали, всё было во имя Сталина, а теперь охламон Хрущёв на себя одеяло тянет! Ну, дай бог тебе здоровья, Никита Сергеевич! — качал головой Вячеслав Михайлович. — Хотя Бог Хрущёву здоровья не даст, Хрущ в Бога не верит! — заключил посол. — А мы и в Монголии поработаем!
Первым делом отец Василий поспешил к Марфе, хотел ей обо всём рассказать. Марфуша спала, тихо посапывая в кроватке, стоящей около теплой печной стены. Не стал священник её будить, но только уселся пить чай, предложенный хлопотливой Надей, старушка очнулась, приподнялась на локотке:
— Пришёл?
— Выполнил, матушка, всё как ты велела! — отставляя чашку и перебираясь поближе, отрапортовал протоирей.
— Знаю уже, — отозвалась та. — Но всё равно сказывай, пусть Надя послушает.
Отец Василий перевёл дух, готовясь начать рассказ, но в голове роилась сумятица, с чего начинать, с какого места? Как ехал в поезде, или как пришёл к месту, или просто — с Зои, как узрел её? Всё в голове перемешалось!
— Чего, отдала тебе Зоя икону? — спросила Марфа.
— Отдала.
— Ну и славненько!
