– Прощу прощения, сударыня, – пробормотал он и вернулся к упряжке.
7-ая армия РККА кисла в осклизлых глиняных окопах, размываемых предательской ранней осенью 1919-го. Шевцов не успевал ставить заслоны, чтобы отлавливать дезертиров: те хлынули с голодного Северо-Западного фронта.
Военспец жил под дамокловым мечом: эффективно защищая подступы к Петрограду, он был внесен в список «нежелательных элементов» начальником разведки штаба Северо-Западной добровольческой армии Юденича. Специальная автомобильная колонна должна была одной из первых войти в город для совершения арестов и актов возмездия. Англосаксонские спецслужбы намеревались раздавить большевиков в самом их логове, следуя своему обычаю таскать каштаны из огня чужими руками.
Между тем в ожидании сентябрьского контрнаступления красных частей, укрываясь под брустверным укреплением от сильного ветра, подразделение Шевцова коротало зябкие дни в обреченно унылых беседах. Валерий Валерьянович тоже делился сокровенными мыслями со случайно встреченным старинным однополчанином, бывшим прапорщиком, а ныне товарищем комполка Петром Мицкевичем.
– Ладно же, Петр Арсеньевич, когда крепкие тылы – в том числе и семейные: вам тут есть чем гордиться. У меня? Нет, не имеется. То есть, больше нет… Терять нечего, кроме чести… Впрочем, теперь, когда так все дьявольски перемешалось, какими верными критериями определить, где честный поступок, а где – нет? Все с ног на голову, исчезла почва под ногами. Одичание, разрушающая ненависть и пагуба, со всех сторон… Да, я одинок как перст. Жена бросила… Размениваться не хотелось. Но была одна преданно влюбленная девочка… Я потерял ее – во всех смыслах, а после обнаружилось, что она и все связанное с ней было единственным проблеском в этом беспросветном хаосе.
– Дак что ж так – потерял? Разве человек иголка – навовсе исчезнуть? Хотя… ежели жива, конечно…
– Не хочу и думать иначе. Разузнавал, разумеется, и в Москве и в Питере… Во всех больницах искал. На фронт отправилась и точно в воду канула.
– Да, бывает… Разлука нынче не редкость.
Они замолчали, каждый думая о заветном. Шевцов устал жить в неопределенности:
Наутро Шевцов выслал экспедицию на телегах за снарядами – при острейшей нехватке транспорта снабжение частей было головною болью и задачей самих защитников города.
Милая, пополневшая Валерия Леонидовна, азартно и убежденно погрузившись в классовую борьбу, сделалась связисткой между антибольшевистским подпольем Северной столицы и контрразведкой штаба Колчака.
Скоро ее, неопытную, взяла на явочной квартире ЧК. Замешкавшись, дама не успела уйти черным ходом, в отличие от осторожного хозяина.
Гражданский муж мало чем мог помочь в сложившейся ситуации. Валерию Леонидовну допрашивали сперва без нажима, но женщина оказалась строптива. Звериной аристократической ненавистью к плебеям она скоро спровоцировала рукоприкладство, еще пуще распалявшее ее маленькое надменное сердце.
– Кто, помимо Ворохова и Владыкина, входил в круг ваших связей?
– Вы дворянин? Нет? Тогда озаботьтесь пригласить для собеседования человека соответствующего уровня.
– Ах ты, курва… Здесь тебе допрос, а не беседы за самоваром! – следователь вплотную приблизил пистолет к бледному от гнева лицу женщины.
Валерия Леонидовна с дамской экзальтированностью попыталась выхватить маузер – и в короткой борьбе обрела пулю в грудь, судорожно выдохнув от боли.
Товарищ Емельянов, гражданский муж убитой, со скучным лицом, озябнув, стоял над останками, закоченевшими в неладной скорченной позе. По старой памяти Борис Афанасьевич распорядился оповестить мужа убиенной.
Явился Шевцов, с сухими озлобленными глазами, с челюстью, сведенной оскалом.
– Что уж теперь заламывать руки, Валерий, – пробурчал, не веря его порыву, бывший соперник.
– Это была жена моя. Понимаешь – жена!
– А, ну тогда… Ты замечательно вовремя это вспомнил.
В голове Шевцова поплыло, чувство ирреальности оглушило его: «Лера, Лерочка, прости тебя Бог. Прости и ты меня».
– Емельянов, ты Леонида Дмитриевича известил?
– С какой стати? Я с ним почти не знаком.
Шевцов заторопился, приняв на себя ношу горевестника.
Возвращался он домой только наутро – остервенелый балтийский ветер теребил капюшон и рвал волосы, хамски полосовал по лицу, кропил слезами безысходности.