Мингю из последних сил хватается за край раковины, но слишком слабо для того, чтобы помочь себе подняться. Рука соскальзывает вниз, вляпываясь в пятна крови на кафеле.
Рождение. Боль. Темнота.
Свет. Жизнь.
Белое. Кругом все белое. Мингю смотрит на то, как занавески неестественно дергаются, замирая в привычном положении. За окном много зеленого, который прорезает редкое желтое. Он медленно моргает, переводя взгляд к бледным облакам, которые теряются на фоне сиреневого, и не может сдержать болезненной улыбки. Он все еще здесь. Он все еще…
Мингю дергает рукой, и сбоку кто-то шевелится. Он косит глаза вниз и видит Чонхо – взъерошенного, с опухшим лицом. Мингю лупит свои глаза-щелки и немного теряется, когда Чонхо подскакивает и трясущимися руками тычет какие-то кнопки на пульте. А затем тихо стонет, когда медсестра меряет у него давление и светит мелким фонариком в глаза. Морщится, едва ему дают подохнуть в темноте на три секунды, а затем снова смотрит на зеленое за окном, что стремительно поглощает желтое.
Сгиб локтя онемел – хочется почесать и проверить, не отмерла ли там кожа. Он тянется другой рукой, но его удерживают за запястье, кладут обратно. Мингю тихо ворчит, собирается перевернуться, но ему снова не дают – перехватывают поперек туловища. Он дрожит, пытается ворочать онемевшими конечностями, но ничего не получается. Накатывает истерика. Чонхо снова тычет на пульт. А потом медсестра тычет иглой Мингю в тот самый сгиб локтя. Он роняет слезу на подушку и снова падает в темноту. Почему это настолько больно?..
Он снова открывает глаза будто через вечность. Смотрит на дергающиеся занавески, шевелит пальцами и морщится, потому что чувство такое, что пальцев у него и вовсе нет. В голове на удивление ясно, но почему-то пусто – словно кто-то распахнул настежь окна, и торнадо вымел из его сознания абсолютно все мысли.
Мингю с усилием подтягивается вверх на локтях и болезненно щурится, когда в глаз ударяет луч солнца из-за наполовину раздернутых штор. Чонхо, который сидит на стуле и спит на сложенных на кровати руках, дергается во сне, но глаз не открывает. Он смотрит на него несколько минут и не решается разбудить. Не может позволить себе думать – обо всем, что произошло. О том, почему он здесь, о том, почему здесь Чонхо. И что тому пришлось перенести за все то время, что Мингю был в отключке.
Он тянет руку; трубка капельницы немного натягивается, когда он запускает пальцы в чужие волосы и до боли стискивает губы, ибо накатывает, блядь, как же сильно накатывает. Чонхо мгновенно просыпается и подскакивает на месте; смотрит сначала на Мингю, потом на дверь, тянется к пульту у кровати, но его останавливают:
– Не надо. Я в порядке.
– В порядке? – Голос Чонхо дрожит. – В порядке? – повторяет он на повышенных тонах, но сразу же затихает, когда видит неуверенную улыбку на лице Мингю; скользит взглядом вниз, останавливаясь на игле, торчащей из вены на сгибе его локтя.
– Да.
– Я нашел тебя на полу в крови, а ты говоришь мне, что ты в порядке. – Чонхо начинает нервно смеяться и, однажды начав, уже не может остановиться. Его плечи трясутся, а сам он сидит низко склонив голову. – Я на своих руках тащил тебя до машины, думая, что не успею, а ты говоришь, что ты в порядке.
Мингю не знает, что делать. Не знает, что сказать, как поступить. И незнание это начинает долбить изнутри биением ослабевшего сердца, которое почему-то не остановилось тогда в ванной. Но ему так плевать на себя сейчас, боже.
– Прости, – тихо просит он, – прости меня. Я не хотел… Не хотел всего этого. Я думал, может…
Может что? Оно само пройдет, наладится, придет в норму? Двадцать шесть лет скоро исполнится, а вдруг получается, что он до сих пор в сказки верит, хотя отрицал это с самого детства. Мингю верил. Но вера эта лишь боль причинила и ему, и другим.
– Как давно?
– Что?
– Как давно это началось? – Лицо Чонхо пустое, мертвое почти. Это пугает.
– Достаточно. – Мингю виновато опускает взгляд.
– Точно. – Чонхо снова истерично смеется.
– Я знаю, что должен был сказать, но я просто не мог.
– Ясно. – Его лицо мрачнеет.
Воздух в помещении густой, тяжелый. Он оседает в легких чужим отчаянием, которое более материально, чем сам Мингю сейчас. Их в палате трое: он, Чонхо и безысходность, заполняющая собою каждую щель. Мингю сжимает одеяло; и без того белые костяшки становятся еще белее. Зажмурившись на мгновение так сильно, что голова начинает кружиться от внезапной и непродолжительной темноты, он отпускает ткань и выдергивает свободной рукой из сгиба локтя иглу от капельницы. На кожу брызгает кровь; одна капля попадает на одеяло, но Мингю плевать, он сбрасывает с себя это самое одеяло и собирается слезть с кровать, но не успевает даже ноги свесить – Чонхо за плечи пришпиливает его обратно, вдавливая в подушки.
– Какого черта ты творишь?
– Я не собираюсь здесь оставаться.
– А в этот раз уже не тебе решать. – Чонхо злится; его лицо так близко, что Мингю видит лопнувшие сосуды в его глазах.
