– Но есть и проблемы, – продолжал человек в пенсне, – определённые недостатки. В таком виде, как сейчас, ваше представление годится только для вкусов мелкобуржуазной богемы. К сожалению, у вас совершенно не развиты именно актёрские навыки. А ведь фокусник – это не просто человек, который делает что-то необычное. Это в первую очередь актёр на сцене, а уже во вторую – человек, который показывает фокусы. Очень важно понимать, кого ты играешь, и играть хорошо. Вам определённо надо изучить труды Станиславского о работе актёра над собой и лекции Сергея Эйзенштейна. Не уверен, что они есть в здешних книжных лавках, но вы можете заказать их по почтовому каталогу. Это очень важно, потому что пока ваш образ совершенно не подходит для советского театра. Видите ли, я вынужден это сказать, но хорошая актриса должна вызывать вожделение. Да, это мелкобуржуазно, да, театр будущего освободится от этого – но пока мы вынуждены следовать этому обычаю. Разумеется, встречаются исключения. Например, актриса вашего возраста может, напротив, делать акцент на невинности, на том, что вы ещё почти ребёнок. Но это тоже не очень хорошо – вы слишком высокого роста и очень скоро совсем повзрослеете. Ваш холодный, строгий образ годился бы для декадентского театра, но он немыслим в театре советского будущего. Без работы над собой вы могли бы сыграть только строгую, благочестивую монашку – но мужчины от таких морщатся, а дети монашенок и вовсе ни разу не видели. Советские дети любят яркие представления, когда в конце взрывается старый мир или красный молот рабочего разбивает голову троцкистской оппозиции. Ваш же строгий образ может показаться им скучным, и непохоже, чтобы вы были готовы променять его на игривость и то, что американцы называют sex appeal. Так что, извините, товарищ Крашевская, предложения пока для вас нет. Изучайте труды Ленина и Станиславского! Мы будем помнить о ваших способностях, но пока просто не видим для них вакансий и ангажементов. Мы постараемся подыскать вам хорошего режиссёра-постановщика. Может, найдётся кто из эмигрантов, как товарищ Мессинг, или даже из местных – я слышал, с тех пор, как съёмочную группу фильма «47» побили в Лодзи товарищи рабочие, именно тихий, но высококультурный Брест претендовал на то, чтобы превратиться в третью, после Варшавы и Кракова, столицу польского кинематографа. Учитесь, ждите и совершенствуйте.
Сарвер поджидал её возле выхода. Он с первого взгляда определил, что прослушивание прошло так себе.
– Вы не думайте, паненка! – заговорил хозяин кинотеатра. – С первого раза почти никто не проходит. Не желаете отобедать со мной, успокоиться?
– Простите, кусок в горло не лезет, – ответила Цеся, выходя на лестницу.
– И это тоже часто бывает! – кричал ей вслед Миша Сарвер. – Возвращайтесь через неделю! Всего лишь недели тренировок достаточно, чтобы артист снова был на пике своей формы. Поверьте мне, я многих артисток к сцене готовил. Возвращайтесь – и всё получится!
Домой Целестина шла пешком – благо Почтовый переулок тоже был частью Трёх колоний и от него до улицы Пулавского – не больше квартала.
Обходя деревянную громадину стадиона имени Пилсудского, девушка вдруг поняла, что ей только сейчас по-настоящему открылась одна древняя истина. Тайное знание остаётся тайным не потому, что его скрывают, а потому, что ни оно, ни результаты, которые оно приносит, совершенно непонятны человеку со стороны. Даже если это человек – из комиссии по культуре. 9. Собрание под орлом 1
В тот вечер Целестина на удивление закончила с математикой. Осталась одна география.
Но вместо Аргентин и Бразилий Цеся решила ещё раз заглянуть в то самое круглое окно, что над лестницей, и заодно размять ноги.
Конечно, было бы наивно надеяться, что пейзаж за ним успел измениться. Стояла осень, за окнами почти стемнело, и у неё было немного шансов хоть что-нибудь там разглядеть.
Но всё равно – там мог показаться Сойкин. Ей хотелось поговорить с этим мальчиком. И он, и она умели летать, к тому же учились в одной гимназии. Это сближало. Вот бы обсудить с ним то, что случилось с пани Гарабурдой…
Целестина уже была возле окна, когда у дверей постучали. Она попыталась разглядеть гостя, но увидела только шляпу, а ещё на плече – что-то длинное, белое и непонятное.
– Вы кто? – спросила горничная.
– Учитель химии, Ластович, – послышалось с улицы. – Да, я – Ластович.
– У вас что-то к Цесе?
– Нет, я к пани генеральше. Это она всё решает.
Горничная удивилась, но разрешила войти. Оглянулась, чтобы позвать хозяйку.
– Почему пропустила? – спросила бабушка.
– Был приказ всех пускать.
– Всех людей, а не вот таких, – заметила Анна Констанция.
Целестина знала его плохо. Ластович никогда ничего не вёл у их класса. «И это, – подумала Целестина, – даже к лучшему, потому что Ластович мог научить только плохому».