За одним круглым окошком был всё тот же ночной город. А за другим – была та самая гостиная. Там горела одна-единственная свеча в руке у Бзур-Верещаки. Повар стоял навытяжку, торжественный, словно надгробье. А напротив, у двери, стояли люди из уже знакомой комиссии. Их стало меньше – видимо, пани Гарабурда хорошо обращалась с пулемётами. Но зато её усилили двое из НКВД – их светлая униформа горела, словно два белых пятна.
Бзур-Верещака взирал на них с явным презрением. Вот усы повара зашевелились. Сейчас его рот откроется и выпалит что-то необратимое.
Но он не успел. В темноте что-то двинулось, и генеральша Анна Констанция Крашевская вошла в комнату. Она была одета скромно, во что-то длинное, тёмное и тёплое. Как если бы она собиралась в далёкое путешествие, где в конце ещё ждут похороны и поминки.
– Вам, товарищи, нужно, чтобы я прошла с вами? – поинтересовалась генеральша.
– Да, – председатель комиссии пожевал губы и добавил: – Это не арест. Пока не арест. Вы задержаны для выяснения по делу…
– По делу пани Гарабурды. Можете не стесняться этой фамилии. Я же её не стесняюсь.
– Пока ведётся следствие. Мы не можем раскрывать подробности. Но да, мы хотим задать вам вопросы.
– Так задавайте сейчас!
– Это невозможно. Мы не можем допустить, чтобы тайны следствия разглашались на публике.
– Вы не можете допустить, чтобы меня допрашивали у меня дома, – парировала генеральша, – потому что в тюрьме, где голые кирпичные стены, и сам человек всё равно что голый. И готов рассказать всё… Но вы что-то медленно работаете. Безобразно медленно. Второй год в городе, а только добрались до буквы «Г».
– Пойдёмте, гражданка Крашевская, – сказал один из белых мундиров. – Вы сможете изложить ваши соображения следствию. Вам совершенно нечего опасаться. Советская власть руководствуется революционным гуманизмом. Если вы не виновны – вас немедленно выпустят. И вас даже пока ни в чём не обвиняют.
«Сейчас бабушка им устроит!» – подумала Целестина и приготовилась. Ведь старая генеральша умнее своей деревенской родственницы! И она точно не станет полагаться на пулемёты – против советской власти, у которой есть и танки, и зенитки…
Она заметила, как затрепетал огонёк свечи. Это Бзур-Верещака до дрожи сжал подсвечник.
Но Анна Констанция удивила воспитанницу – как уже делала это много раз. Она как ни в чём не бывало подошла к ближнему НКВД-шнику и протянула руки. Тот покачал головой. Наручников ей пока ещё не полагалось.
Тогда бабушка двинулась на выход с таким видом, словно и комиссия, и НКВД-шники были её свитой. Уже в дверях Анна Констанция развернулась и сказала сурово:
– Всем оставаться дома и жить как и раньше! Когда вернусь – проверю.
– А если не вернётесь? – осмелился спросить Бзур-Верещака.
– Если не вернусь, то ничего уже не поможет. Поэтому я вернусь.
И генеральша вышла из комнаты. А комиссия и охранники – уже следом за ней. 2
Наутро их ждал завтрак, как обычно обильный. Генеральша так и не появилась, и никто из домашних не сказал ни слова. Все либо знали, либо догадывались, что произошло ночью.
Дом без Анны Констанции казался удивительно тихим и пустым, какими бывают заброшенные дома. Еда не лезла в горло, каждый глоток был мучением.
– Я – управляющий хозяйством, все деньги на мне, – наконец нарушил молчание Бзур-Верещака, – от голода не помрём, не беспокойтесь. Но в хозяйскую библиотеку не пойду, даже не уговаривайте. Говорил я ей, чертовщина до добра не доводит, – и перекрестился.
Он орудовал вилкой так же яростно, как его предки-рыцари орудовали копьём.
– А мне что делать? – спросила Целестина.
– В гимназию идти. Что тебе ещё остаётся.
– Но мы все тоже под подозрением.
– И что, думаешь, если не пойдёшь в гимназию, то не найдут? Найдут и из-под земли достанут. У них под подозрением все, кто по улице ходит. А ты, Цеся, для них – угнетательница трудового народа.
Целестина сидела, сжимая кулаки, чтобы не разрыдаться. Так плохо, как сейчас, ей ещё никогда не было. Даже когда она сбегала домой из той, плохой, гимназии, ей было куда идти. Был дом. А теперь ничего нет и никакой связи с родителями. Вокруг неё – домочадцы, такие же перепуганные и бессильные.
Но пришлось идти. Каждый шаг по Мицкевича был для неё мучением. Казалось, асфальт стал хрустальным и может треснуть, если она надавит слишком сильно.
Целестина вспомнила, как несколько месяцев назад она пугалась масонов. И ей захотелось ударить себя в голову, чтобы вытрясти все глупости, до единой. Но она не стала себя бить. Гимназистки так не поступают.
В гимназии всё было до тошноты таким же. Как будто ничего и не случилось. Как будто и не приезжают к людям по ночам на чёрных полугрузовиках и не увозят невесть куда до выяснения. Всё тот же шум в коридорах, всё та же разноголосица колоколов под синими куполами Церкви Святого Николая.
Целестина сидела на уроке, словно под анестезией. Её пальцы не чувствовали парту, и девушка уже не воспринимала слов учителя. К счастью, на первом уроке её не тронули, так что, когда началась перемена, она уже смогла различать, о чём говорят одноклассники.