Но эта жизнь сейчас невероятно далеко, там, за громадиной стадиона и сумрачными пустырями. Для тех, кто собрался здесь, весь мир сжался до гостиной – озарённого золотистым, чуть приглушённым светом прямоугольника. Кресел и дивана на всех не хватило, многие просто стояли у стен – и всё равно казалось, что в комнате нет никого, кроме генеральши.
– Все собрались? – сурово спросила бабушка.
– Все, все, – послышалось со всех сторон – вразнобой, но будто одним голосом.
– На заседаниях вас бывает больше, – заметила Анна Констанция.
– Мы передадим, – пробормотал Пшчулковский и ещё раз погладил усы.
4
В полутёмном зале особняка генеральши Крашевской наступила такая тишина, что было слышно, как потрескивает электричество в лампочках.
– Что про генерала Костек-Бернацкого слышно? – спросили в заднем ряду. – Он же прилетал в крепость, мы все помним.
– Наш отважный комендант крепости, воевода Полесский, главный гражданский комиссар и третье лицо в государстве уже за румынской границей, – отозвался незнакомый Целестине деятель в новом, душном костюме и с бритой налысо головой.
Снова воцарилось молчание. Все собирались с мыслями.
– Нашего городского президента Франтишека Колбуша тоже нет с нами… – начал Пшчулковский.
– Почему? – осведомилась Анна Констанция. – Испугался? Брезгует?
– Он арестован. Коммунисты арестовали его.
– Разумно.
– …Но я готов поклясться чем угодно – на нём не было никакой вины. Он вовсе не планировал и не готовил бунт. Это даже точно известно. Он не был врагом новой власти.
– Потому и арестовали, – спокойно ответила бабушка, – чтобы не успел ничего запланировать и подготовить. Так работают коммунисты. Они уничтожают врагов ещё прежде, чем они успеют стать врагами.
– Вацлав Дзержинский тоже задержан. Директор Лесхоза.
– А этот чем знаменит?
– Он брат Дзержинского. Того самого Дзержинского! Но даже это его не защитило.
– Кто такой «тот самый Дзержинский»? – нетерпеливо спросила генеральша. – Художник какой-нибудь? Скульптор по дереву из народа?
– Разве вы его не знаете? – удивился Пшчулковский.
– Современных недоумков я не знаю. Для меня имеет значение только прошлое и будущее.
– Брат нашего Вацлава Дзержинского, Феликс, отвечал в правительстве большевиков за полицию. Этот Феликс давно умер, правда. Но большевики его крепко помнят.
– За какую полицию этот Феликс отвечал? Тайную?
– За всю. Она у коммунистов совмещённая.
– Разумная мера, – бабушка кивнула головой. – Работа всё равно та же самая, и можно на надбавках тайным агентам экономить.
– Так вот, брат этого Дзержинского – это наш Вацлав, директор Лесхоза.
– Приятно слышать, что никто из братьев Дзержинских не пропал в этой жизни и каждый устроился на государственной службе.
– Ничего подобного! Вацлава взяли вчера. Никто не знает, за что. В Краснухе сейчас, к нему даже жену не пускают.
Краснухой называли уже упомянутую новую тюрьму на Шпитальной, построенную в конце двадцатых по новомодному французскому проекту. Говорили, что её нарочно всунули за православный собор, чтобы колокольный звон заглушал звуки следственных действий.
Коммунисты тюрьму оценили. В первый же день они выпустили оттуда всех политических. А сейчас наполняли Краснуху заново, теперь уже по своим спискам.
– Возможно, коммунисты решили, что Вацлав опасен для мировой революции, – предположила бабушка.
– Но его брат… – послышались голоса.
– С таким-то братом…
– И даже такой брат не помог…
– Тем более опасен! – произнесла генеральша – и голоса немедленно стихли. – С такими-то предками можно собрать большую силу! А никакая новая власть терпеть чужую силу не намерена!
– И как, по-вашему, есть ли в этой комнате хоть кто-то, – вступил Пшчулковский, – кто не может быть опасен для новой власти?
– Думаю, таких нет, – ответила Анна Констанция. – Мы же здесь все без домашних животных сидим. А если и есть такие люди в городе, то на сборища вроде нашего они всё равно не приходят.
– И что теперь с нами будет?
– Думаю, новые аресты, – как ни в чём не бывало произнесла генеральша. – Я склонна думать, что многие из тех, кто собрался здесь сегодня вечером, скоро окажутся в Краснухе и испытают на себе, насколько хороши тюрьмы по французским проектам. И для кого они лучше – для тех, кто сидит, или для тех, кто охраняет.
– То есть со временем арестуют всех нас? Прямо по списку домовладельцев?
– Не всех. Но арестуют достаточное количество, чтобы те, кто останется на свободе, были совершенно счастливы и оценили, как много могут сделать для новой власти.
– Но как народ это потерпит? – подала голос одна из дам.
– Народ долготерпелив. Особенно когда казнят от его имени.
– Но ведь простых людей тоже будут казнить. Или, – бородач в ужасе обвёл взглядом собравшихся, – коммунисты бедняков не трогают?
– Коммунисты считают, что люди равны, – произнесла бабушка. – Логично предположить, что трогать они будут всех. Но народ будет доволен, хотя бы первое время. Толпа казни любит.
– По-вашему, предпринимать ничего не надо, потому что народ со временем взбунтуется?