Все обсуждали вчерашнюю новость: вчера возле большой синагоги случился какой-то сабантуй. Но нет, не погром, совсем наоборот, евреи из тех, что при прежней власти штурмовали иммиграционную контору, сошлись на что-то вроде митинга и требовали, чтобы поскорее отпустили в Палестину. Самых буйных скрутила милиция, а потом приехал какой-то важный партийный чин с главной площади и пообещал, что Советская власть со всем разберётся. Просто прямо сейчас все достаточно ответственные товарищи очень заняты посевной, коллективизацией и прочим сельским хозяйством. А вот потом, ближе к зиме…
– А Калинские уехали. Успели! С самого начала всё знали! – и маленькая кругленькая Фейга Эдельштейн сделала такое свирепое лицо, что стало ясно: горе Калинским, попадись они в её крошечные ручки!
Целестина прошла в коридор. У неё не было сил всё это выслушивать. Почему-то казалось, что именно из-за этого митинга НКВД и хватает всех, кто может быть в чём-то замешан. На всякий случай. А то вдруг у каждого на Пулавского есть пулемёт…
И уже в коридоре Целестина наткнулась на Сойкина. Конечно, она натыкалась на него и раньше. Но только после вчерашней встречи начала обращать внимание.
Окружённый стайкой любопытных младшеклассников, Сойкин рассуждал:
– С коммунистами сейчас сложно. Их враги не понимают, насколько коммунистов на самом деле много. А сами коммунисты – насколько их на самом деле мало.
– Это и есть – диалектика! – отозвалась Лида Багуцкая. Она произнесла это с настолько серьёзным видом, будто и вправду знала, о чём говорит.
Целестина подошла к нему, расталкивая толпу.
– Есть дело, – сказала она.
– Говори, – ответил Сойкин, снял очки и начал протирать.
– Я могу сказать только наедине. Пусть они уйдут.
– Давай лучше мы уйдём, – сказал Сойкин и пошёл к чёрному ходу.
Они вышли в тот самый закуток возле ликёроводочного, вымощенный серой трилинкой. Только теперь здесь никто не играл. Вообще, отсюда могло показаться, что в городе уже не осталось ни одного человека.
Где-то над головой прозвенел звонок. Начинался урок математики. Но Целестине было наплевать.
– Мою бабушку арестовали сегодня ночью, – сказала Целестина. – Сказали, что она – родственница врага народа. Я теперь, получается, тоже.
Сойкин смутился. Он долго подбирал слова, а потом сказал:
– Я уверен, что твоя бабушка невиновна. И если меня спросят, я готов подтвердить. Кто бы ни клеветал на вас, я знаю, что ты, Цеся, – самая честная, самая чистая, самая порядочная из всех гимназисток. И я не верю, что в твоей семье могут быть государственные преступники.
– Мне не нужны комплименты, – ответила Целестина ледяным голосом, – я пришла сюда не про себя слушать. Что ты скажешь про бабушку?
– Я с ней плохо знаком, но уверен, что она невиновна.
– Раз невиновна – сделай так, чтобы её освободили.
– Ты предлагаешь устроить ей побег?
– Если тебе кажется, что побег может помочь…
– Я видела, что ты умеешь, а ты видел, что умею я.
– Мало ли что мы умеем. Если мы устроим побег твоей бабушке, то уже точно сделаемся преступниками.
– Ты должен помочь ей освободиться, – повторила Целестина, – неважно, каким способом. Нужно освободить бабушку и освободить навсегда! Чтобы не было этих игр, когда вроде бы отпускают, чтобы арестовать через месяц.
– Если ты хочешь освободить её навсегда – то побег исключается.
– Нужно, чтобы власть убедилась, что бабушка ей – не враг и врагом быть никак и никогда не собирается!
На лице у Сойкина было написано искреннее непонимание.
– И как ты собираешься это им доказать.
– Я хочу, чтобы ты пошёл это и сказал. Не девочек развлекал на переменах, а убедил партию.
– Послушай, Цеся, как бы умело ни карабкался я по крышам – но партия-то мне не подчиняется!
– Зато ты русский! Они, в партии, тоже русские. Для них ты – свой. Они тебя послушают. А если не послушают – ищи способ сделать так, чтобы послушали.
– Целестина, ну как ты не понимаешь – партии всё равно, как и кто твои родители, пока они не сделались врагами трудового народа. На каком языке ты говоришь, партию не волнует. Ей нужно одно – преданность делу коммунизма. В партию принимают без разбора людей самых разных национальностей. Разве эдакую махину в чём-нибудь убедишь? Мы же даже не в комсомоле!..
Вместо ответа Целестина закатила Сойкину звонкую пощечину. А потом зашагала обратно к чёрному ходу гимназии, звонко щёлкая подошвами.
– Цеся! – позвал Сойкин, не трогаясь с места.
Целестина остановилась, но не повернула голову и не издала ни звука.
– Не вздумай, – заговорил Сойкин, почти задыхаясь, – проделывать такое же с охранниками или милиционерами, – он едва сдерживал слёзы. – Даже не пытайся, а то я тебя знаю. Это не поможет. Мигом окажешься в соседней с бабушкой камере. Но встретитесь вы – только на том свете.
– Спасибо за заботу, – ответила Целестина, по-прежнему не поворачивая головы, – но её мне мало.
– Ты сама видела, на что я способен. Но я не способен пойти против закона. Надеюсь, что советское следствие тоже. Если следователь такой же честный, как ты или я, то бабушке ничего не угрожает.