Может быть, немцы и согласились бы на такой необычный трофей, но тут у зачинщика что-то случилось, и он перестал чувствовать ту руку, которой держал гимназистку. Захлебнувшись очередным возгласом, он обернулся – и увидел громадную старуху в древнем дорожном платье, застёгнутом у шеи серебряной застёжкой, и в шляпе с такими широкими полями, что на них мог бы поместиться весь городской сад.
В руке у старухи была лакированная трость. Тоже очень старая, из тех времён, когда на трость не только опирались, но и отбивались ею от хулиганов.
Второй, который держал девушку за другую руку, попытался замахнуться на старуху прикладом. Лакированная трость сверкнула в воздухе и легонько ткнула бандита аккурат между ног.
– Ох, старая курва-а-а-а! – завопил он пропитым голосом, постепенно переходящим в фальцет.
Багуцкая рванулась и побежала прочь, в сторону почтового отделения. А старуха осталась наедине со своими бывшими соседями по Краснухе.
– Дорогу, пся крев! – рявкнула на них старуха и снова взмахнула грозной тростью.
Беглецы поспешно расступились. И старуха зашагала через Ягеллонскую, не обращая внимания на ревущие мимо неё немецкие мотоциклы.
Толпа беглецов, перепуганная этой магической атакой, потекла на всякий случай в другую сторону, благо там было чем поживиться. Выстрелы возле торговых рядов уже сменились треском и радостным звоном разбитого стекла. Это громили винные лавки.
Никто из немцев не пытался им помешать. У вермахта хватало и других дел в наполовину захваченном городе.
В садике на перекрёстке с улицей Люблинской Унии ещё суетились немецкие пулемётчики. Анна Констанция не удостоила их своим вниманием. Она поправила шляпку, сощурилась в небо, серое от дыма, и зашагала вверх по Люблинской Унии, постукивая палкой по шестиугольникам трилинки, которыми была вымощена мостовая.
Назад. Домой. На ставшую родной улицу Пулавского.
Над крепостью поднимались столбы дыма и покачивались аэростаты – они корректировали артиллерийский огонь. Во внутреннем дворе Управы Воеводства строили захваченных в крепости пленных. Многие из них были в нижнем белье.
Анна Констанция вошла в прихожую и особенно громко захлопнула дверь. Чтобы все услышали – старая хозяйка вернулась.
Навстречу тут же выбежал Бзур-Верещака.
– Мы вас не ждали, – произнёс он, – но подготовились.
Генеральша прошествовала в столовую и с облегчением опустилась на стул.
– В тюрьме стульев нет, – сообщила она замершей в дверях Целестине, – только нары и лавочки. Люди на воле не знают, какое это счастье – сидеть на стуле!
Бзур-Верещака уже поставил перед ней ликёрный графин из красного баварского стекла и рядом такую же рюмочку. После бережно наполнил рюмку вишнёвой наливкой. Анна Констанция опрокинула рюмку, а потом посмотрела на повара суровым взглядом.
– Надеюсь, пока меня не было, к завтраку всё равно был настоящий кофе? – сурово спросила генеральша. – Никакого цикория?
– Кофе подавалось как и положено, – отрапортовал Бзур-Верещака. – Однако оно подходит к концу.
2
…Мы не будем говорить про оборону Брестской крепости. Про неё немало сказано и без нас. А Целестина в ней всё равно не участвовала.
Люди недалекие, но воинственные могут даже повозмущаться – зачем говорить про какую-то неведомую для истории польскую гимназистку Целестину Крашевскую, когда буквально в десяти минутах пешком от её дома хватало и героизма, и самопожертвования?
Мы не будем ничего отвечать. Именно такие пуритане от военной истории раз за разом отказывали в издании Дневнику Анны Франк – потому что эта безвестная нидерландская гимназистка ничем не прославилась до войны, не была родственницей кого-то знаменитого, не принимала участия в подпольной борьбе и почти не следила за ходом войны. А просто жила и выживала день за днём, хранила надежду, что всё закончится победой своих, и в решающий час была готова на всё.
Не её вина, что решающий час так и не наступил, а свои пришли слишком поздно. 3
Брест захлёбывался под наплывом наступавшей немецкой армии. Советские солдаты исчезли за один день – их сменили целые толпы в сверкающих чёрных касках. Прохожие при виде победителей шарахались в сторону – на всякий случай.
На улицах воняли походные сортиры. Бульвар Мицкевича был забит немецкими подводами – от гостиницы перед улицей Пулавского до ешивы на Широкой. Совсем рядом, возле гимназии, поднимался в небо чёрный столб едкого дыма из полыхавших цехов ликёроводочного завода.
На Московской не лучше. Пройти по главной улице, что переходит в шоссе на Минск, невозможно – только проехать. Повалились деревья и телеграфные столбы, опутанные спиралью проволоки. Тротуары сверкали битым стеклом.
В крепости продолжали стрелять. Водопровод был, кажется, цел, но всё равно не работал. Даже соседи Целестины ходили за водой к колонкам в городском парке.
Центральная площадь оказалась слишком близкой к крепости и границе. Когда немецкие мотоциклисты прорвались к административному сердцу города, почти все главные здания стояли пустыми.