Уже через пару недель хлеб остался только в пекарнях на центральных бульварах. Красные не успели вывезти рожь и пшеницу, на железнодорожных путях стояли целые вагоны, полные золотого зерна. В то время как городские мельницы стояли – потому что бесследно пропало необходимое для них машинное масло, а армейские запасы уже уехали вперёд вместе с линией фронта. Пока новоназначенный комендант города приказывал найти и изъять где угодно, хитроумные интенданты вермахта откармливали отборным зерном лошадей.
Говорят, были ещё мельницы за рекой, в Ковалёвке, Вульке и Пугачёво. Там город окончательно превращался в деревню, сплошной лабиринт деревенских улочек. Так что посланные туда отряды так ни одной работающей мельницы и не нашли.
Вообще, с картами местности была беда. За неполных два года советской власти город так изменился, что уцелевшие в управе карты польских времён уже не подходили.
Например, где-то на краю Граевки коммунисты успели переименовать три дома в улицу Чехова. Ответственные лица ходили туда, чтобы переименовать её в честь Гёльдерина. Но Граевка – это глушь и мрак похлеще Адамково или Вульки. Сперва ответственные лица чуть не попали под телегу, потом зашли в какое-то болото, попытались выйти из него и нечаянно утопили теодолит – но так и не нашли никакой улицы Чехова. Измученные, купили у бабушки Сигизмундовны, знаменитой шептуньи, бутыль местного самогона и выслушали от неё кучу историй о том, что в сырых лесах под Тельмами до сих пор прячутся коммунисты и кикиморы, а командиром у них таинственный комиссар Мельников.
Когда ответственные лица вернулись ближе к вечеру, грязные и навеселе, немецкие офицеры из комендатуры очень разозлились. Но потом увидели, что с собой у ответственных лиц – ещё одна бутыль самогона. Её и выпили, после чего пришли в самое добродушное настроение.
А улица Чехова так и осталась не переименованной.
5
За завтраком все молча ели маринованную в горчице свёклу и огурцы с мёдом. С хлебом в городе было по-прежнему туго.
Целестина заговорила – просто, чтобы растопить лёд за столом.
– Мне жалко наших соседей, – сказала она. – Служащим теперь постоянно приходится переходить от одной власти к другой, от одного языка к другому. Сперва с польского на немецкий, теперь с немецкого на русский. А русские, с этой их белорусизацией, могут тут и на местное наречие всех перевести. Непросто сейчас им приходится.
Бзур-Верещака пошевелил усами.
– Не знаю, что там у чиновников, – сказал он, – но помяните моё слово – если это будет продолжаться и мир не подпишут, то нам тоже придётся переходить на язык простого народа.
– На русский? – спросила Целестина. – Или на местное наречие?
– Хуже! На питание военного времени! Будем есть спаржу под сыром.
– Ничего подобного, – сурово произнесла генеральша. – Мы живём в пограничном городе, здесь кругом железные дороги. Здесь не может пропасть еда.
– Это ещё почему?
– Потому что еду в наше время возят по железным дорогам.
– На рынке баранина уже пропала.
– У контрабандистов можно достать всё.
– У контрабандистов можно будет достать всё, пока капиталы не проживём.
– Ничего не будем делать, – бабушка отправила в рот последний кусок. – Мы не успеем прожить наши капиталы.
– Пани генеральше удалось вычислить, когда закончится война? – не сдержался повар. – Иначе я не могу понять, откуда такая уверенность. Может, вы и результат озвучите? Кто победит, с каким счётом.
– Нет, – Анна Констанция отодвинула пустую тарелку, – просто знаю, что нам всем недолго осталось, – на этом месте она повернулась к Целестине. – Готовься, Цеся! Скоро ты одна останешься, на развалинах. 13. Что открыл раввин Соловейчик 1
Немцы взялись за городских евреев неторопливо и начали с малого. Сперва просто приказали всем, кто жил в колонии Варбурга или возле ешивы на Третьего Мая, переселиться в центровое гетто. Кто-то даже радовался, что будет жить подальше от Лупашей.
А потом вкопали столбы и оградили гетто колючей проволокой, как если бы там были склады с чем-то важным для фронта. Забор был не очень высоким, метра полтора, и всего на пять рядов «колючки».
Когда уже начали огораживать, оказалось, что район гетто, который шёл вдоль Мухавца, разросся и запихать его в прямоугольник центральных улиц не получится. Поэтому сделали два гетто, разделённых стратегически важной улицей Ягеллонской, – большое к северу, малое к югу.
У большого гетто было трое ворот. У малого – одни. Проёмы ворот стояли пока пустыми, без охраны, даже без створок – словно ритуальные ворота на фотографиях из Японии.
Разрешалось и входить, и выходить, до самого комендантского часа. На первое время не разрешалось только селиться – евреи должны жить только внутри, а все остальные только снаружи. Даже дома по ту и по эту сторону колючей проволоки выглядели одинаково. Разве что чесночный запах гетто ощущался на той стороне сильнее.