– По-моему, весь мир сейчас во власти безумцев. Что фашизм, что национал-социализм, что марксисты-ленинисты, что американский путь, что националисты всех оттенков, что сионисты – одна болезнь, только фабулы бреда отличаются. Как в сумасшедшем доме – одного преследуют масоны, другого – марсиане, а больны – все.
– Жестоко вы. Про сионистов. Я думала, вы тоже за них.
– Ты считаешь их умными, потому что мало с ними разговариваешь. А вот поговоришь с сионистом и понимаешь – государство им нужно именно для того, чтобы отвести евреев от Торы. Мир заболел, Цеся, и никакое кровопускание его не вылечит. Ты ещё увидишь, как сползёт с мира эта маска деликатного – как сползают с тяжелобольного старика все его прежние хорошие манеры. Генералы будут умолять, чтобы им разрешили убирать навоз, а на профессорах математики будут испытывать тифозных вшей.
– Мы с бабушкой можем вам как-то помочь?
– Нет. Но я вам помочь могу.
Раввин огляделся, убедился, что никто не смотрит, и нарисовал над столом букву. Палец даже не касался поверхности, чтобы не осталось никакого следа. Потом нарисовал ещё одну, похожую. Потом пауза. И третью, которую иногда знают даже люди, которые мало что знают об иудейской культуре.
– Ты понимаешь, что это значит? – спросил Соловейчик.
– То, что вы написали, читается, кажется, «амет», – сказала девушка, – или «эмет». Но я не знаю, что значит это слово.
– Это слово означает «истина».
– Спасибо, буду теперь знать. Но мне кажется, знать одно слово на классическом древнееврейском недостаточно, чтобы продвинуться в Каббале.
– Каббала сейчас не поможет. Ты слишком юна, и мы не можем ждать, пока тебе исполнится тридцать пять лет. Запомни то, что ты видела. И примени, когда придёт время.
– Как же я применю, если я не понимаю?
– Понять истину до конца всё равно невозможно. И ты поймёшь, когда будет надо. Двое уже на посту, а ты приведёшь третьего.
– Где этот пост?
– На чердаке.
– А чердак?
– Там, куда сейчас никто не решится войти. Второй слева. Напротив мёртвых.
– Я не понимаю, о каких мёртвых вы говорите.
– Если ты хорошо всё запомнила, то узнаешь это место, когда там окажешься.
– А нельзя ли сказать яснее?
– Я следую истине.
– А что если я что-то перепутаю?
– Это несложно проверить. Если ты всё сделаешь в соответствии с истиной, городу будут даны три знамения.
– Истина у вас какая-то слишком сложная, до синяков на мозгах. Словно пророчества Даниила или ещё кого-то загадочного. Наговорили много – и ни за что не поймёшь, что хотели сказать. Может быть, про пряник, может быть, про мельницу, а может – от жилетки рукава.
– Скажи, ты читала Библию? – вдруг спросил раввин.
Целестина опустила длинные ресницы.
– Не всю. И только на польском.
– Это не важно. Помнишь, что фараон сказал Моисею и Аарону?
– Он им много чего говорил.
– Фараон сказал: «Сделайте чудо для себя». Но почему – для себя? Разве не правильнее было фараону попросить: «Сделайте чудо для меня»? Ведь это он, фараон, хотел посмотреть, способны ли они сотворить чудо.
– Может быть, это что-то с глаголами в древнем языке? – предположила девушка. – Древние языки – они не такие, как теперешние.
– Ничего подобного. Разгадка проще. Фараон сказал «сделайте чудо для себя», потому что хотел, чтобы они совершили по-настоящему невозможное. Самый жалкий фокусник из бродячего цирка способен прямо на твоих глазах сделать что-то совершенно невозможное. Если ты успела сходить на единственный брестский концерт этого беглого менталиста Вольфа Мессинга, ты хорошо понимаешь, как легко одурачить толпу. Но для самого фокусника в том, что он делает, нет ничего чудесного и невозможного. Трюк потому и трюк, что не может не получиться. Фараон имел в виду, что не желает видеть базарных чудес. Он хочет видеть настоящее чудо, на которое способен лишь Господь, – чудо, которое удивит и ужаснёт даже самих Моисея и Аарона.
Целестина помолчала, переваривая этот урок.
– В этом определённо есть мудрость, – сказала она, – но я всё равно ничего не понимаю.
– Я не могу говорить понятно, – ответил раввин, – потому что ты тоже беззащитна. Тебя могут схватить, начать допрашивать. Я не могу допустить, чтобы ты поняла. Потому что если ты поймёшь – то поймёт и дознаватель, и его начальник, и комендатура.
– …А потом и сам фюрер.
– Фюреру, может быть, не доложат. Но меры примут.
– А если они примут меры – вам конец?
– Это не так важно, – отмахнулся раввин. – Если они примут меры – всему миру конец. Вот почему я говорю об этом с тобой, а не с моим народом. И если один и тот же Бог, в которого верим и я, и ты, нас не оставит – ты сможешь сделать невозможное. То, на что не способна даже твоя бабушка.
– Почему вы в этом уверены?
Раввин произнёс что-то нараспев на священном языке. Потом спохватился и добавил по-польски:
– Я хотел сказать, что я в этом уверен, ибо знает Господь путь праведных. А путь нечестивых – погибнет.
Целестина поднялась. Что-то внутри подсказало ей, что разговор на сегодня закончен.
3
По дороге к воротам гетто Целестина пыталась осознать всё, что услышала.
Получалось плохо. Бабушка объясняла понятней.