Это было очень необычно – открыть глаза и увидеть небо. Потом понять, что ты не в своей комнате, и вспомнить, почему ты здесь оказалась. А ещё всё остальное, что случилось вчера вечером. Повернуться к подушке лицом и заплакать, чувствуя, как холодные капли дождя бегут по загривку, а тёплые слёзы – по щекам.
Понятой пан Пшчулковский отвёл её в свой особняк, переночевать, пока не прояснится. Раскладную кровать поставил на летней веранде, чтобы не стеснять домашних.
Как оказалось, крыша на веранде прохудилась и после каждого дождя на полу гнили лужи. Крышу надо было починить, но власть в городе менялась слишком часто, и у Пшчулковских никак не получалось договориться с мастером. Так что сейчас капли утреннего дождя падали Цесе прямиком на загривок.
Наконец Целестина оторвала голову от подушки и огляделась. Стояло хмурое, дождливое утро, небо сочилось холодными каплями. Улица Пулавского ещё спала – или не решались показать, что уже проснулись. К чужой власти добавилась война, которая шла совсем рядом. И каждый день приносил теперь только тревожные новости.
Целестина понимала, что надо идти. Она знала: если не действует она, действуют враги. А её врагов сейчас – полный город.
Она бросила взгляд на дом Пшчулковских. За мокрыми от дождя стёклами ещё спали. Не стоит их будить лишний раз.
Целестина достала химический карандаш, лизнула и написала прямо на подушке:
«Со мной всё в порядке. Ушла проверять, что осталось от особняка. Ц. Крашевская».
Потом накинула шаль на голову и вышла через калитку. Подошвы вязли в разбухшем песке. По дороге она пыталась вспомнить, что ей снилось. Как ни странно, ей это даже удалось, но ни смысла, ни связи с недавними событиями не было.
Приснившаяся история была детективной. Неведомые злодеи совершили что-то преступное с каким-то дряхлым кирпичным сараем где-то в недрах Киевки. И Целестину, как опытного сыщика, отправили это дело расследовать.
Сарай и правда казался чужаком среди деревянных домиков. А местные жители совсем не хотели помогать расследованию и не желали даже рассказывать, что именно произошло.
Целестина долго щупала кирпичи этого сарая, пыталась обойти его и обнаружила, что с трёх сторон сарай окружает невысыхающая лужа. Наконец она снова вышла к запертому фасаду сарая, попыталась придумать, что делать дальше, – но проснулась, так что расследование сорвалось.
Особняк покойной генеральши Крашевской устоял, хоть и провонял гарью. В крыше дыры, вокруг окон чёрные разводы, в круглых окнах второго этажа полопались стёкла.
Если заглянуть внутрь, зрелище будет ещё более удручающим. А в спальню, наверное, уже не пробраться.
Даже если и уцелели полы на втором этаже, ночевать в нём можно будет нескоро. Копоть и прочие продукты горения так въелись в стены, что ты проснёшься с головной болью… или вообще не проснёшься.
Возле парадного входа слышались голоса. Целестина подкралась через остатки сада, стараясь не шуметь. С яблонь сыпались ледяные капли, и каждая пыталась угодить за шиворот.
Перед выгоревшим парадным входом стояли несколько человек и яростно спорили. Одним из них был ксёндз Фабиан. Позади него стоял тот самый гроб, всё такой же блестящий и новенький. Благодаря удачной защите он совсем не пострадал. Крышка гроба была закрыта наглухо, и хотелось верить, что бабушка там.
Немецкого офицера, который спорил с ксёндзом, Целестина опознала, потому что видела его на газетной фотографии. Это был начальник Брестского областного бюро полиции майор Роде. Рядом с ним – четверо полицейских, его подчинённых, которые, однако, совсем не рвались в бой.
А возле дома на мостовой стояла уже знакомая карета катафалка, запряжённая благородным вороным першероном. Даже не верилось, что такой замечательный конь смог пережить все неурядицы последних месяцев – и никак не пострадать.
Видимо, похороны происходили достаточно часто, чтобы коню хватало на самый лучший овёс, уход и заботу.
Рядом стоял тот самый кучер, с которым они столько раз репетировали похороны генеральши. Он с отсутствующим видом натирал свой цилиндр тряпочкой.
Целестина подкралась поближе и даже усмехнулась, когда услышала, о чём идёт спор. Даже после смерти старая Анна Констанция ухитрилась оказаться в центре скандала.
Хоть и стала улица Пулавского сперва улицей Леваневского, а теперь непонятной Комендантштрассе, всё равно её старый дух был жив – и украдкой отравлял жизнь оккупационной администрации.
А случилось вот что. Солдаты всё-таки успели вытащить тело Анны Констанции из пылающего дома. И оно почти не пострадало, только седые пряди и край платья слегка обгорели. Тело доставили в областную больницу, что по ту сторону железной дороги. Поднятый среди ночи патологоанатом поспешно вскрыл тело по Шору, осмотрел, что успел, и не обнаружил никаких следов ядов за исключением неизбежного износа органов. Ничего похожего на почерневшие от неведомого вещества органы незадачливого гауптмана Вольфганга Фрайшютца.
Предварительный вывод был тот же – пани Анна Констанция Крашевская умерла от старости. В её возрасте такое бывает.