– Для вас – может быть. А как насчёт ваших подчинённых? Как насчёт города, где большинство до сих пор – католики? Вы уверены, что они преданы этим идеям так же сильно, как вы.
– Говорите, что хотите. Только помните: за создание помех войскам вы будете немедленно арестованы. И не думаю, что ваши прихожане смогут вас спасти. Мы как раз учимся подавлять городские бунты.
– Да. Но представляете, что будет, если весть об отлучении от церкви, что наложили на целый город, дойдёт до фюрера? Вы прошли всю Францию без единого конфликта с церковниками, и вдруг здесь, на границе с дикой Россией…
– Хватит!
– Вот именно – хватит мешать старой Анне Констанции найти наконец-то упокоение!
– А родственники? – майор Роде схватился за последнюю соломинку. – Родственники давали согласие на такие быстрые похороны?
– Я её единственная родственница, – вдруг произнесла Целестина, выходя к воротам. – Я тоже настаиваю на немедленном погребении, согласно её же последней воле. И я прослежу, чтобы всё прошло как полагается.
Майор Роде вздрогнул и обернулся. Потом шагнул поближе, словно хотел разглядеть.
– Вы кто такая? – спросил он.
– Целестина Крашевская. Я упомянута в завещании.
– Та самая Целестина, которая присутствовала при этом… всём… – он указал на остатки обгоревшего особняка.
– Совершенно верно. Я всё видела.
– А где горничная?
– Не знаю. Она не у нас, а где-то на Шпитальной жила.
– Мы уже принимаем меры по её розыску. Что касается вас – то к вам у нас тоже вопросы.
– Я на них отвечу, – всё тем же бесстрастным голосом произнесла Целестина, – но только после похорон.
– Приятно слышать. Курт, Ганс, забирайтесь на катафалк. Проследите, чтобы с юнгфрау ничего не случилось.
Целестина поднялась в экипаж с тем странным, нечеловеческим спокойствием, с каким христианские мученики всходили на эшафот.
И то верно – стоит ли возвращаться? Ведь всё равно её не будет ждать сладкая кутья от потомка литвинских рыцарей Бзур-Верещаки…
Двое солдат вскарабкались вслед за ней – и похоронный экипаж тронулся исполнять то, что так много раз репетировали.
2
Первое время кучер в цилиндре сохранял торжественный вид, хотя помехи встречались на каждом шагу и приходилось импровизировать. Улица Мицкевича была всё ещё забита грузовиками – он как ни в чём не бывало отправил экипаж в объезд, по Каштановой.
Но когда уже затрусили вдоль железной дороги, кучер вдруг заёрзал и принялся кусать усы. А потом не выдержал и повернулся к Цесе.
– А вот скажите, паненка, – вдруг заговорил кучер по-русски, – покойная – она же всяким чародейством увлекалась, чертовщиной. Было такое?
– Да, покойная любила разную мистику, – ответила Целестина.
– Я вот, знаете, под впечатлением, тоже решил проникнуться. Узнать, куда продвинулись тайные науки после столоверчения… Почитал вот книжку одного писателя магическую. Он пражский еврей, Мейринк – фамилия. Вы его знаете? Читали, может быть?
– Да, конечно. Только его фамилия читается Майринк, и он не еврей, а немец.
– Вот оно как, немец… Но он же считался сильным чародеем, верно?
– Да, Майринк отлично знал тему и был выдающимся оккультистом. Мне тоже нравятся его истории.
– Да, читается интересно. Но вот что непонятно. Этот ваш Мейринк, или Майринк, же никогда не описывает, как именно делается магия. Там обычно или маг сделал что-то непонятное, и все остались в дураках, или никто ничего не понял. А что на самом деле могут маги, как они этому учатся, как защититься от их уловок – про это ничего нет, – кучер набрался смелости и произнёс: – Может, один сплошной обман это всё чародейство? А колдуны ничего не умеют, кроме как запугивать?
Целестина поджала губы, пытаясь найти нужные слова. Но тут за цехами ликёроводочного мелькнул синий купол православной церкви святого Николая – и подсказал гимназистке правильный ответ.
– У православных есть одно правило, почти догмат. В нём говорится, что средствами искусства невозможно показать евхаристию, рукоположение или другие таинства, – начала она, – ни в кино, ни на сцене театра. Что особенно примечательно, если вспомнить, что полного списка таинств нет ни у одного из отцов православной церкви, так что таинством, в принципе, может оказаться всё что угодно. Может быть, и у католиков такое есть, мне Закон Божий плохо даётся. И дело не в том, что это какое-то особенное святотатство. Брак же показывать можно или крещение, и вообще, никакого однозначного списка таинств в православии нет. Просто считается, что в таинстве участвует ещё и Бог и всё, что будет показано, – это то, что делают люди, а не то, что произошло на самом деле. Думаю, с магией то же самое. Её действие настолько случайно и непонятно, что наука не может этого изучить, а человек со стороны – даже заметить. Да и сам Майринк так и пишет: «Явления, имеющие отношение к сверхчувственному миру, почему-то не задерживаются долго в сознании толпы». Про магов много слухов. Но никто этих магов толком не видел, потому что обычный человек просто не знает, куда смотреть.
– А вы, паненка, как, давно магией увлеклись?
– Я не увлекаюсь, – ответила Целестина, – я просто живу. 3